Генри Воллам Мортон От Рима до Сицилии. Прогулки по Южной Италии Генри В. Мортон от рима до сицилии - страница 29


4


Я поехал в южном направлении по горным дорогам, спустился к маленькому морскому городу Агрополи. Он стоит на мысу, вдающемуся в залив Салерно. Нашел скромный ресторан, позади которого был сад или двор с рядом увитых виноградом кабин. Мне принесли рисовые крокеты с ветчиной и сыр из молока буйволицы – восхитительная разновидность моццареллы. Семья владельца ресторана завтракала напротив, в такой же кабине с выходом на кухню. Время от времени они посылали ко мне эмиссара, чтобы узнать, не надо ли мне чего то еще. В один из этих любезных визитов сын хозяина принес ведро с моллюсками, которые только что были выловлены в море, и предложили приготовить кростини ди маре. Он пояснил, что моллюсков готовят в белом вине и укладывают на кусочки хлеба, обжаренного в оливковом масле. Я вежливо, но твердо отказался.
Передо мной предстал итальянец: он услышал, что в Ресторан пришел английский путешественник. Мужчина сказал, что прожил два года в Австралии. Ему хотелось попрактиковаться в английском. Говорил он быстро и свободно. Он сказал, что в настоящее время работает агентом по продаже земельных участков. Потом я узнал, что он, как почти все на юге Италии (в особенности, в Калабрии), мечтает о золотой волшебной стране с туристскими автобусами, курортами, отелями, кемпингами, дансингами и прибрежными бунгало. Вздохнув, он признался, что туризму в Пестуме пришел конец, никто не интересуется красотами Калабрии – горами и пляжами, сосредоточенными на территории, известной как Чиленто. Я сказал, что его мечта воплотится в реальность.
– Надеюсь, – сказал он, еще раз вздохнув. – Надеюсь!
Мне он показался хорошим малым.
Я поехал по Чиленто. Иногда мне открывалось море, в другой раз – голубые горы и леса. Глянув вниз с петляющей дороги, я увидел мыс Палинуро, названный в честь Палинура, кормчего Энея. Мыс омывает море, такое же голубое, как небо.
Наконец, окольными путями, я прибыл к руинам некогда большого города Велия. Мало людей их посещает, и остановиться по соседству негде. Руины, которые время от времени раскапывают, находятся в нескольких сотнях ярдов от моря, но старая гавань так заросла, что я не нашел от нее и следа. Велия начиналась как колония, до Рождества Христова, и, в отличие от большинства городов Великой Греции, была основана не эллинами, а эмигрантами из Фокеи в Малой Азии. Те же люди основали Марсель и несколько морских портов в Испании. Вполне возможно, что греческие керамические изделия и другие предметы, которые мы видим во французских музеях, нашли дорогу в Марсель через Велию за пятьсот лет до новой эры.
Как и все города этой античной приморской цивилизации, территория необычайно живописна. Волны лижут огромный песчаный пляж. Археологи раскопали часть городских стен, рыночную площадь и несколько улиц. Однако восстановить город невозможно: большая часть его лежит под горами, либо совсем исчезла. В свое время город был известен философам и математикам, среди них – Девкипп. Я где то читал, что он был создателем атомистики.
Огромное количество античных писателей упоминают этот город либо под его прежним именем (Элея), либо как Велия. Врачи рекомендовали его в качестве оздоровительного места. Гораций наводил о нем справки как о возможной альтернативе Байе, а Требаций, друг Цицерона, имел там виллу и хорошо знал Велию. Он остался там жить, после того как проехался по морю вдоль этого побережья.
Среди нескольких современных писателей, посетивших Велию, был шотландец Рэмидж. С ним здесь случилась неприятность. На холме по прежнему стоит та самая башня. Туда Рэмидж забрался в 1828 году, и во время обследования руин подвергся атаке тысяч блох. Он испытал такие муки, что, сбежав к морю, содрал одежду и бросился в волны.
Дорога на юг вывела к лесу возле местечка Лаурито. Папоротник вымахал в шесть футов высотой, солнце просвечивало сквозь листья буков. Я остановился: далеко впереди, в обрамлении ветвей буков сверкала голубая вода – залив Поликастро. Ко мне подошли две молодые женщины и, ласково улыбаясь, нежными голосами предложили мне маленькие плетеные корзинки, полные лесной земляники. С восхитительным бесстыдством, вкрадчиво, закатывая глаза, они спросили за каждую корзинку по две тысячи лир. Это было по крайней мере втрое больше, чем взяли бы в магазине. Грабеж был так очаровательно инсценирован, что поначалу я хотел согласиться, но потом сообразил, что сделался бы в их глазах посмешищем. Поэтому, улыбнувшись, я отклонил их предложение. Увидев, что я собираюсь уходить, они скинули цену, и я купил их корзинки. Придя в восторг, девушки засмеялись и пошли в лес. Папоротник был им по пояс, они обернулись и махали мне, пока я не скрылся.
Я поехал к заливу Поликастро и скоро оказался в Калабрии.

5


Калабрия – самая романтичная и самая неизученная из девятнадцати областей Италии. До недавнего времени она была отделена от полуострова горами, отсутствием дорог, малярией, а вплоть до XX века – бандами. Еще в 1912 году Бедекер предупреждал читателей, что им следует прежде запастись рекомендательными письмами к местной знати, у которой они смогут остановиться, поскольку гостиницы были лишь в более крупных городах, да даже и там – весьма жалкого свойства. В Ломбардии и Тоскане итальянцы до сих пор содрогаются при одном упоминании Калабрии. Они скорее проведут отпуск в Конго, чем в этом итальянском регионе.
Трансформация Калабрии – возможно, я употребил слишком сильное слово – берет начало с 1950 года, когда итальянское правительство открыло Фонд развития Южной Италии – «Касса дель Меццоджорно». Он влил в Юг миллионы и продолжает это делать: строит дороги, развивает промышленность, культивирует землю, осушает болота и даже реставрирует античные замки и соборы. С бандитами давно покончили, и даже с малярией распрощались. Построили отели с кондиционерами, бассейнами в тех местах, где лишь несколько лет назад трое или четверо писателей, отважившихся приехать в Калабрию, довольствовались лишь гостиницами, населенными клопами. Думаю, что два других фактора в пробуждении Калабрии из ее средневековой комы нельзя преувеличить. Это – автобусы, связавшие горные деревушки с городами и, возможно, самое главное – телевидение, открывшее новый мир. Оно же оказало деструктивное влияние на местные диалекты. Следует также отметить дешевую готовую одежду и нейлон. Все это преобразило внешность женского населения.
О Калабрии писали лишь несколько англичан. Наиболее известные – Генри Суинберн (1790), Кеппел Крэйвен (1821), Рэмидж (1828), А. Стратт (1842), Эдвард Лир (1847), Джордж Гиссинг (1901), Норман Дуглас (1915), Эдвард Хаттон (1915) и Э. и Б. Уэлптоны (1957). Не слишком большой список исследователей. Эти писатели ехали верхом или ходили пешком вплоть до начала XX века, пока не появилась железная дорога – одноколейка, проложенная возле моря. Она до сих пор выделяется на местности. Двадцатипятилетний Рэмидж шел пешком в дорожном костюме собственного дизайна – «длинная куртка из белой мериносовой шерсти, с просторными карманами, в которые я засунул карты, записные книжки. Надел брюки из нанки, шляпу с большими полями, белые ботинки и захватил зонтик – самый ценный предмет, защищавший меня от палящего солнца». Рэмидж был эксцентричнее самого Эдварда Лира, который последовал его примеру и отправился в Калабрию спустя пять лет. Он был Упрямым шотландцем: в случае опасности вытаскивал зонт и оказывал сопротивление. Шел пешком, а если подворачивался случай, садился на мула. Однажды ехал в повозке, которую тащили буйволы. Эдвард Лир путешествовал с Другом – Джоном Проби. У них был отличный гид, с ружьем и лошадью, на которую они погрузили багаж. Ценность книги Лира, на мой взгляд, не в описаниях местности и не в рисунках, которые романтичны до неузнаваемости, а в характеристике знати Калабрии, жившей в середине XIX века. Как и можно было ожидать от автора сказки «Кот и сова», Лир с юмором описывает обеденные приемы, например в Стиньяно, когда самый младший член семейства вскарабкался на стол и нырнул в кастрюлю с горячими макаронами.
Все путешественники XX века передвигались на поезде. Так путешествовали Гиссинг и Норман Дуглас, хотя Дуглас и пешком много ходил. Гиссинг, будучи инвалидом, мало что увидел в Калабрии. Норман Дуглас побывал здесь не однажды, многое увидел, и его «Старая Калабрия» стала классикой. Это – теплая доброжелательная книга, полная очарования, юмора и эрудиции, свойственных автору.

6


Я приехал в маленький прибрежный город Прайя а Маре, который, оказывается, готовился к туристскому буму. В это, как я уже и говорил, здесь все верят. Строители заканчивали новые отели и кафе. Отель «Джолли» был полон, и мне посоветовали другую гостиницу, которая открывалась буквально в этот день. Она находилась на сером вулканическом берегу.
Должен сказать несколько слов об отелях «Джолли». Они появились на юге страны несколько лет назад и теперь распространились по всей Италии. Многие путешественники, впервые услышав о них, возможно, пожмут плечами, предвидя навязанные им современные развлечения, однако эти отели ничуть не веселее других гостиниц.57 Я был так озадачен таким названием, что написал в администрацию отелей «Джолли» и попросил объяснения. Они ответили, что название связано со счастливой картой в колоде, известной как «джолли джокер», его взяли в подражание римско миланскому экспрессу Сеттебелло. Его название произошло от бубновой семерки в популярной итальянской карточной игре. Поскольку в карты я не играю, то объяснение меня не просветило. К тому же я не припомню, чтобы мои друзья игроки упоминали «джолли джокера». Как бы там ни было, отели «Джолли», как называют их итальянцы, проглатывая первый звук, способствовали перестройке Юга. В разных городах они разные, однако все обладают одним драгоценным достоинством: в них царит чистота, и сантехника работает безотказно.
Новый отель только только открылся. Кухонные работники еще не появились, рабочие проводили испытание горячей воды, а администратор пока не сделал в книге регистрации ни одной записи. Меня приветствовали как первого клиента. Любезный старый крестьянин в форме портье отнес наверх мои чемоданы. Очень может быть, что его дед в остроконечной шапке выскакивал из за скал и нападал на путешественников, а внук сейчас радостно принял от меня первые чаевые.
Свежее утро лишь подчеркнуло голубизну залива Поликастро. Он казался даже синее Неаполитанского залива, только здесь никого не было. Что за удивительная история – в наши суматошные дни увидеть дорогу, на которой на протяжении многих миль нет ни машины, ни человека! Пляжи тоже абсолютно пусты. Похоже, никто не приходит сюда полюбоваться морем, переливающимся всеми оттенками синего и зеленого цветов. Возможно, это огромное пространство ждет Улисса или Энея, а может, Ясона. Неужели Древняя Греция навеки зачаровала эту область Италии?
Размышляя над этим, я заметил двух женщин. Они шли босиком по краю воды. Каждая несла на голове амфору античной формы. Они ступали по белоснежной пене, а потом свернули в глубь территории. Ни разу я не видел, чтобы кто то из них пошевелил пальцем, чтобы поправить амфору. Такое зрелище не часто увидишь, тем более что в Калабрию вот вот придет туризм, но мне, по крайней мере, это удалось, и я буду лелеять это в своих воспоминаниях как атрибут золотого века.
Я повернул в горы и поднялся по дороге, чьи повороты и наклоны напомнили мне об Абруццо. Дорога привела в отдаленную деревню с населением около четырех тысяч человек. У нее статус города, а называется этот город – Лунгро. Живут здесь албанцы, говорящие на смеси албанского и итальянского языков. Они верны греческим традициям. В Лунгро есть собор, принадлежащий к одной из двух греческих епархий в Италии, второй собор находится возле Палермо в Сицилии. Появление автомобиля в Лунгро, да еще и со словом «Рома» на номерном знаке, стало сенсацией. За мной повсюду следовала толпа лохматых мальчишек. Так иногда в поле привязывается к чужаку стадо молодых бычков. Просто из любопытства. Когда я обернулся, улыбнулся детям и сказал несколько слов, они тут же развернулись и помчались прочь, потом снова объединились и продолжили преследование.
Я вошел в маленький собор, в котором, как и во всех греческих церквях, пахло протухшим ладаном. Это было непримечательное современное здание с иконостасом, украшенным хорошими современными иконами. Мой эскорт молчаливо следовал за мной, наблюдая за каждым моим движением. Очевидно, им хотелось знать, откуда я явился и зачем. В церкви было лишь несколько надписей, самой внушительной была доска, увековечившая в июле 1922 года визит в Лунгро папы Бенедикта XV, который, согласно надписи, восстановил достоинство собора.
Я уже собрался уходить, когда увидел священника, торопившегося навстречу. Очевидно, он хотел узнать цель моего посещения. Облик у него был необычный для Италии: высокий, загорелый, с квадратной бородой, в черной шляпе без полей, как и положено греческим священникам. Я немедленно сообщил ему о своей простой и безвредной миссии, и мы пошли в diakoniken, что соответствует нашей ризнице. Там и поговорили. Он сказал, что на юге Италии проживает 70 000 людей албанского происхождения. Все они придерживаются греческих обрядов. Говорят по албански. Все города в горах вокруг Лунгро албанские. Я попросил его дать мне список приходов. Вот они: Ваккариццо Альбанезе, Фрашинето, Сан Бенедетто Уллано, Сан та София д'Эпиро, Плати, Фирмо, Кастро Реджио, Акваформоза, Сан Базиле (там находятся монастырь и семинария), Сан Деметрио Короне, Сан Константино Альбанезе, Сан Джорджо Альбанезе. Делами греческой церкви, связанной с Римом, заправляет греческий архиерейский колледж, находящийся в нескольких шагах от Испанской лестницы в Риме.
Священник сказал мне, что мессу служат на греческом языке, хотя имеется официальный албанский перевод. Любопытно, что в прошлом мессу частенько служили на албанском языке. Это потому, сказал священник, что албанцы в Италии считаются принадлежащими к восточной религии, а, по восточным законам, службу позволяется проводить на любом языке. Он сказал, что дважды в год – в апреле и сентябре – совершается паломничество к святилищу Мадонны дель Буон Консильо, чья икона, как говорят, в 1467 году чудесным образом была перенесена из Албании в Дженадзано. Это место находится в горах, примерно в тридцати милях к востоку от Рима.
Я спросил, женятся ли албанцы на итальянках, и он сказал, что это бывает редко: албанцы чувствуют себя париями, и это ярко проявилось во время режима Муссолини, когда превозносились этнические итальянцы, наследники Древнего Рима. Не пожелав вступить в фашистскую партию, тысячи албанцев в 20 х годах покинули страну и эмигрировали, по большей части, в Аргентину. Священник сказал, что двенадцать тысяч поселилось в Буэнос Айресе и большое количество албанцев уехали в Штаты. Эмиграция на дальние расстояния сейчас не так распространена, как пятьдесят лет назад. Молодые люди уезжают в страны Европейского Рынка, в частности в Швейцарию и Германию, причем большинство из них спустя некоторое время возвращаются в родные деревни.
Я высказал ему свое огорчение, из за того что не видел красивых нарядов у местных женщин, которыми так восхищались прежние путешественники. Священник сказал, что женщины старшего поколения все еще носят этнические платья, однако с каждым годом их становится все меньше. Лучшее время, когда их можно увидеть, это – Пасха и последующие праздники, приуроченные к победам албанского национального героя Скандербега, умершего в 1467 году. Это событие случайно совпало с годом, в который Мадонна дель Буон Консильо бежала в Италию. Священник говорил о «рапсодиях», то есть о балладах, сложенных о Скандербеге. Их сейчас собирают и скоро напечатают. Память об этом необыкновенном человеке так же жива сегодня в албанских деревнях, как и несколько столетий назад. Настоящее его имя было Георг Кастриоти. Во время турецкой оккупации Албании он притворился мусульманином и сумел подняться до высокой должности. Потом неожиданно Скандербег признался, что на самом деле он христианин. Объединив вокруг себя горцев, он начал двадцатипятилетнюю партизанскую войну против оккупантов.
Я продолжил путь. Горная дорога спускалась в долины и снова взлетала наверх. Я видел прилепившиеся к склонам города. Повсюду дикие орхидеи, и гладиолусы, и утесник, обхвативший Италию золотым своим поясом с севера на юг. На дорогах я не встретил ни единого автомобиля. Видел мулов с тяжелыми корзинами, ослов с мешками. Женщины, как и в Абруццо, взбирались по тропкам к горным деревням, неся на головах кувшины с водой или охапки хвороста. Некоторые, как я заметил, несли деревянные средневековые бочонки, которые называются copelle. В древние времена в них носили воду от одной двери к другой.
В конце концов я приехал в городок Кастровиллари, и отель «Джолли» предоставил мне номер с ванной. Бывают в жизни времена – я хорошо их помню, – когда спать в пещере, или в склепе, или в шалаше, либо в другом неприятном месте молодому человеку кажется романтичным, да это и должно быть так. Но в зрелом возрасте, одолев сотню миль по горному серпантину, так приятно бывает услышать шум воды, льющейся в ванну, так хорошо сознавать, что в постели не притаились энтомологические особи. Многие англичане, путешествуя по югу Италии, писали, что, опасаясь нападения, подстерегавшего их в постели, всю ночь сидели полностью одетыми и пили местное вино!
Приняв ванну и освежившись, я вышел на улицу. У подверженного землетрясениям Кастровиллари неуверенный вид, типичный для этих мест. Уэлптоны в своей замечательной книге написали, что он напомнил им ирландский городок, и я подумал, что это – хорошее сравнение. Кастровиллари и в самом деле, с некоторой натяжкой, мог бы сойти за маленький городок в графстве Керри, застигнутый небывалой жарой. Здесь ходили такие же старики, опирающиеся на длинные палки, стояли такие же лавчонки, в окошко которых равнодушная рука просовывала запрашиваемые товары. Здешние люди показались мне очаровательными: они с готовностью вызывались помочь иностранцу.
Удивительна всепроникающая сила торговли. Войдя в крошечный магазин, я увидел, что он забит тюбиками зубной пасты самых известных английских и американских фирм, кремом для бритья и лосьонами после бритья, хотя я не заметил, чтобы кто то из жителей Кастровиллари пользовался этим косметическим средством. Но что в этом удивительного? Возможно, путешественник в IV веке до новой эры нашел бы в таком Богом забытом месте некоторые популярные на то время товары, вывезенные из Афин и Малой Азии в Сибарис или любой другой греческий морской порт, а потом доставленные в разные селения региона. В конце концов, что такое Великая Греция как не огромный коммерческий концерн, половина дохода которого поступает от импорта и распределения товаров? В магазине увидел открытку с античной Мадонной (Вера Иммаджи не ди Мария Сантиссима дель Кастелло), одну из нескольких старинных греческих икон юга Италии. Спросил, где можно увидеть оригинал, и меня направили в Старый город, примостившийся на вершине скалы.
Наверху я увидел несколько средневековых улиц, сгруппировавшихся вокруг превращенного в тюрьму замка. Он и выглядит как тюрьма. Поблизости стоит старая церковь, похоже, она была здесь еще до норманнского завоевания. Вид с горы был невероятно красив. Повернувшись на север, я увидел горный массив Поллино. Он отделяет Калабрию от остальной Италии. Настала вечерняя пора, и горы приобрели цвет синего винограда. Передо мной распростерлась незнакомая земля, пронизанная тропами. Их протоптали мулы. Единственное, что я когда то прочел об этой горной территории, был рассказ Нормана Дугласа. Он карабкался на вершину по случаю праздника Мадонны Ди Поллино. Из Кастровиллари ему пришлось идти два дня. Этот праздник, по словам Дугласа, «должно быть, пришел сюда из седой старины». Я разглядел некоторые главные вершины в горной цепи: Поллино, Дольчедормо, Серра дель Прете и десяток других.
Место показалось мне волшебным. Я увидел сад, где кто то вырастил розовую алтею; на полях стояли маленькие стога сена; вечерний свет крался сквозь оливковые рощи. Внизу, в воздухе, дымы Кастровиллари повисли словно тонкая серая вуаль.
Войдя в церковь, я тут же увидел чашу со святой водой. С внутренней стороны чаши была вырезана рыба – старейший христианский символ. Самым драгоценным предметом является, конечно же, византийская икона Богоматери. Она висит над алтарем, и каждый век ее реставрируют. Чудесам иконы нет числа. На севере Калабрии ее почитают за способность решать жизненные проблемы. Крестьяне приходят к ней пешком, преодолевая многие мили. Приносят ей в дар волосы. Это – самый древний обычай. Икона окружена клочками человеческих волос всех цветов – от рыжих до черных. Пока я с недоумением смотрел на эту картину, в церковь вошла женщина и положила перевязанный локон волос поближе к иконе. Это было ее приношение царице богов. Самую лучшую коллекцию жертвенных волос я видел на одной из главных улиц Мериды (Испания) возле церкви Святой Эулалии.
Я покинул волшебное место с видом на горы Поллино и спустился вниз, в город. Там царило оживление. Возле отеля остановился туристский автобус. Здание заполнилось англичанами, которые понятия не имели, куда приехали и в каком странном месте им придется заночевать. По выговору сразу можно было понять, что группа приехала из Йоркшира. Сотрудник бюро путешествий сказал мне, что это – первое организованное путешествие в Сицилию по дороге, проложенной по югу Италии. Доехали замечательно: шоссе до Кастровиллари оказалось выше всяких похвал. Новая автострада дойдет до Реджио Калабрия. Он был уверен, что стал первопроходцем.
До чего же фантастичен туризм! Домохозяйку из Хаддерсфилда он перебрасывает через море, где древние моряки боролись со стихией. Он переносит ее через поле боя, через руины великих античных городов, через караванные пути. Наша домохозяйка жалуется, если ее слегка трясет на дороге, а утром сердится, если ей не вовремя подадут чай. Я встретил мужчину из Йоркшира. Вместе с английской армией в 1943 году он высадился в Сицилии во время операции «Хаски». Сейчас, вместе с женой и дочерью, он посетил места боевых сражений.
– Я часто рассказывал им об этой стране, – сказал он, – но лучше увидеть все своими глазами, верно?
– Возможно, вы порадовались бы, – предположил я, – знай вы тогда, в 1943 году, что настанет день и вы привезете в Сицилию вашу жену и дочь.
– Вы правы, – сказал он, – хотя тогда я еще не был женат.
Весь вечер иностранцы заполняли «Джолли» своей болтовней (некоторые из них озадачили молодого бармена, спросив у него mild and bitter58). Утром началась беготня, хлопанье дверями, а потом наступила тишина: туристский автобус поспешил к Сицилии.
Выезжая из Кастровиллари, я смотрел вниз, на голубые горы, на лес возле Ионического моря, на желтую долину – там когда то стоял Сибарис. Богатый и знаменитый город, родивший Пестум, Сибарис мог выставить на поле боя армию из трехсот тысяч человек. Его богатство и роскошь вызывали зависть во всем эллинском мире. И тем не менее Сибарис с карты исчез. Археологи разыскивали его более ста лет, да и до сих пор продолжают розыски. Города не стало в 510 году до новой эры, он исчез при странных обстоятельствах. Группа жителей Сибариса бежала в соперничающий город Кротон. Когда Кротон отказался от экстрадиции беглецов, Сибарис объявил сопернику войну и был побежден. Безжалостный победитель решил уничтожить Сибарис и исполнил свое намерение. Кротонцы повернули воды реки Кратис (ныне Крати), и она затопила Сибарис. Город исчез под тоннами грязи и ила. Так пришел конец городу, славившемуся роскошью. Улицы Сибариса прятались от солнца под шелковыми навесами; землевладельцы объезжали свои владения в роскошных экипажах, а кухня поражала невероятными деликатесами.
Я спустился по горным дорогам в долину, проехал мимо живописных деревень (почти все они были албанскими). В одном селении застал заключительную часть греческой мессы. Я всегда считал, что эта церемония намного таинственнее латинской, проходящей с начала и до конца на глазах у паствы, тогда как у греков иконостас на долгие отрезки времени скрывает священника и дьякона. За алтарем поют, в церкви пахнет ладаном. Изредка из за иконостаса выходит священник, темный, бородатый, облаченный в блестящую ризу, и снова пропадает за алтарем. Эта месса в некотором отношении эмоциональнее западной. Верующие молятся, вытянув вверх ладони. Такой жест запечатлен на фресках в Катакомбах. Я пришел вовремя. Увидел, как священник раздает пастве Святые Дары. Возле двери пять старых женщин протягивали за просвирами дрожащие, покрытые венами руки и благоговейно целовали освященный хлеб.
Примерно в миле от старого города Фрашинето я увидел в утреннем свете группу крестьян. Свои повозки они остановили возле красивой византийской церкви, находившейся на некотором расстоянии от дороги. Я свернул в боковую улицу – узнать, что происходит, и увидел, что церковь разрушена, но возле нее раскинулся базар. Хороший пример вдохнуть жизнь в здание, организовав рядом с ним ярмарки и рынки. Это была самая «горная» ярмарка (как говорят в Ирландии). Народ из горных селений пришел сюда либо пешком, одолев несколько миль, либо в повозках, запряженных мулами. Животные сейчас счастливо щипали свежую зеленую траву вокруг церкви, а горцы вместе с женами ходили между рядами выставленных на продажу самых обыкновенных предметов: кухонных стульев, одежды «секонд хэнд», обуви, лекарств, лент, бижутерии и, конечно же, амулетов от дурного глаза. Я увидел здесь чудесное собрание красной и глазурованной керамики, среди которой многие предметы повторяли форму, бывшую в ходу в Италии со времен греческих колоний. Амфоры с двумя ручками, широко использующиеся в деревнях, выглядят так же, как те, которые мы видим в музеях. Увы, я так и не встретил ни одной женщины в красивом албанском наряде, о котором когда то читал. Теперь все ходят либо в хлопчатобумажных платьях, либо в юбках и жакетах.
Снаружи старая церковь казалась в полной сохранности, блестели на солнце ее купола, однако это была лишь оболочка. В нефе зияли огромные дыры, и в них запросто сложно было свалиться. Раньше там были захоронения. Останки перенесли на современное кладбище рядом с церковью. Крестьяне пришли на ярмарку с букетами цветов и свечами и оставили их на кладбище. Каждая могила здесь словно маленький дом, под собственной крышей. Везде висят обрамленные фотографии покойных. И я стал свидетелем странного и трогательного зрелища, такого древнего и языческого: люди зажигали на могилах маленькие масляные лампы и оставляли посвящения духам покойных.
Постепенно я спустился к Ионическому морю. Долина слепила глаза, и жара достигла апогея. К Мессинскому проливу идет длинная дорога, она огибает южную оконечность Италии и выходит к восточному берегу Таранто. Почти постоянно бежит рядом с морем, либо не далее чем в нескольких сотнях ярдов от него. Все мы читаем о сотнях пустых пляжей с золотым песком. Они лишь ждут, когда их откроют и сделают новой итальянской Ривьерой. Верно то, что пляжей здесь сотни, однако песок не всегда золотой, чаще он серовато голубой – малоприятный вулканический цвет. В него вклиниваются участки с идеальным песком, правда, на каждый такой участок заявляет свои права ближайший город, объявляя его своим «лидо»,59 даже если там нет ничего, кроме деревянной лачуги. Возможно, недалек тот день, когда все эти места станут популярными морскими курортами, но, пока это произойдет, надо помолиться доброй фее – «Касса дель Меццоджорно», – чтобы она убрала железную дорогу, идущую между шоссе и морем.
Я несколько раз проехал по дороге, разыскивая место, где некогда стоял Сибарис. Нашел речку Крати, несколько раз прошелся по мосту. Посмотрел на почти пересохший, забитый камнями горный ручей. Как и все такие ручьи, речка Крати, должно быть, несколько раз меняла свое русло с тех пор, как Сибарис прекратил свое существование. Поэтому найти исчезнувший город чрезвычайно труд, но. Я с удивлением наткнулся на поселение из красного кирпича, названное Фурио. Это – современное имя исчезнувшего города Фурии, где Геродот писал свой исторический труд и где, как говорят, он умер. Сейчас здесь широкая равнина с изнывающими от жары пшеничными и табачными полями, а в некотором отдалении, за дюнами, сверкает море.
Греку, жившему за 600 лет до новой эры, невозможно было бы представить, что придет день, когда человек будет ходить туда и обратно в поисках Сибариса. Будет расспрашивать возчиков, а они, вместо ответа, лишь покачают головой и продолжат свой путь. Задаст вопрос одинокому крестьянину на табачном поле, а тот только недоуменно разведет руками. Я подъехал к фермерскому дому. На призывы откликнулась женщина. Она появилась на площадке наружной каменной лестницы, однако я не понял ничего из того, что она мне ответила. Кажется, она отреагировала на слово «Сибарис» и махнула рукой в сторону грязной дороги, ведущей к морю. Проехал по ней около мили, но пришел в отчаяние и сдался.
Ну и судьба у Сибариса! Самые мрачные предсказания Исайи и Иеремии, говорившие об исчезновении больших городов, исполнились здесь в полной мере. Кажется, пророки не делали исключения для ящериц и даже драконов, однако в долине Сибариса абсолютно ничто не указывает на то, что некогда здесь стоял большой и красивый город. От Сибариса не осталось ничего, кроме названия. Оно существует во всех европейских языках, слово «сибарит» (в английском и французском языках «Sybarite»; в итальянском и испанском – «Sibarita», а в немецком – «Sybarit»).
История о сибаритах, которая нравится мне больше всего рассказана Афинеем. Сибариты конники, числом пять тысяч, носили поверх панцирей оранжевые мантии, а их лошади умели танцевать под музыку. Узнав об этом, хитроумные кротонцы побросали оружие и во время сражения заиграли на флейтах. В результате лошади сибаритов, вместо того чтобы идти вперед, грациозно затанцевали. Противник окружил всадников и, ссадив их с лошадей, быстро с ними расправился. Афиней рассказывает и о любви сибаритов к удовольствиям: «Некоторые дороги, что вели к виллам, с начала и до конца были укрыты шелковыми покрывалами. У очень многих жителей имелись подвалы вблизи моря. Вино туда доставлялось по каналам. Часть вина вывозили, часть доставляли в город на кораблях. Сибариты устраивали пиры и венчали золотыми коронами тех, кто делал это с особой пышностью. На публичных мероприятиях произносили имена благотворителей. Подчеркивался не только вклад в благосостояние города, но и великолепие их пиров. В этих случаях даже короновали поваров, готовивших изысканные блюда. У сибаритов были ванны с горячими парами. Они первыми ввели в обиход ночные вазы, использовавшиеся участниками пиров непосредственно на месте». (Этот обычай возобновили сибариты XVIII века. Много лет назад покойный герцог Аргайл показал мне такой горшок за экраном у подоконника в столовой комнате замка Инверари.)
Афиней рассказывает, что сибариты готовились к пиру за год. Если кто то из поваров изобретал новый соус или блюдо, ему одному разрешалось готовить его в течение года и подавать королевской семье. По непонятной причине, тех, кто ловил и продавал угрей, освобождали от уплаты налогов. Такие же поблажки делали для красильщиков, окрашивавших ткани в пурпурный цвет. Шумных ремесленников перемещали на расстояние от города. Это были медники, кузнецы и плотники. Все то, что я здесь сообщил, не кажется слишком гедонистическим, тем не менее жизнь сибаритов оказала удивительное впечатление на современников и их потомков, слушавших о сибаритах с таким же жадным любопытством, с каким некоторые из нас прислушиваются к сплетням о голливудских звездах. Тот, кто читал Афинея и других авторов, писавших о Сибарисе, рассчитывал найти в их книгах что то новое, однако ничего, кроме гастрономии, не нашел. Если пристрастное отношение к еде переходит все пределы, то оно превращается в чревоугодие, а значит, попадает в число семи смертных грехов.
Я расстроился из за того, что не нашел местоположения Сибариса. Единственным человеком, верившим в то, что знает, где находился древний город, был Ленорман. Он говорил, что город находится под землей, его затянуло грязью и водорослями, скопившимися за столетия. Он предлагал богатое вознаграждение тому, кто обнаружит Сибарис. Желая развеселиться, я вспомнил абсурдный разговор, о котором прочитал в путевом дневнике Ориоли. Дело происходило по соседству, автор путешествовал с Норманом Дугласом. Им докучал надоедливый крестьянин по имени Томмазо. Он спрашивал у Дугласа, сколько стоит его шляпа, пальто, трость и так далее.
– А во что обошлись вам ваши часы? – спросил Томмазо.
– Понятия не имею, – ответил Дуглас. – Мне их подарил турецкий султан.
– Хотел бы и я, чтобы он сделал мне такой подарок. А ваша трость?
– Моя трость, – сказал Норман, – стоила мне восемьсот пятьдесят лир. Она сделана из дерева, которое произрастает только на острове Заморгла.
– Да вы, должно быть, миллионеры.
– Да, так оно и есть.
«Тогда Норман повернулся ко мне и сказал:
– Никогда не говори, что ты беден, когда беседуешь с этими людьми. Говори, что ты миллионер и бережешь каждый свой пенни, а потому будешь платить им меньше, чем кто либо еще. Это заставит их тебя уважать. А если захочешь, чтобы они тебя возненавидели, скажи, что они богатые. – Они впадут в ярость».
Дуглас, похоже, был занимательным собеседником. Я нехотя отъехал от Сибариса и двинулся в сторону Россано.
vetnam-hrami-kambodzhi-plyazhi-vetnama.html
vetnam-i-angkor-vat-hanoj-halong-hyue-hoj-an-nyachang-hoshimin-mekong-siem-reap.html
vetnam-kambodzha-hanoj-halong-siem-rip-hoshimin-sajgon-delta-mekonga-nyachang.html
vetnam-kambodzha-kombinirovannij-tur-sajgon-siem-rip-3-nochi-pnompen-2-nochi-sianukvil-8-nochej-sajgon-2-nochi.html
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат