ГРАММАТИКА СОЗНАНИЯ - Краткий курс элементарной философии 2003 оглавление

^

ГРАММАТИКА СОЗНАНИЯ


Эта статья написана на основании только русского языка, но я убежден, что существуют некоторые общие универсалии сознания, проявляющиеся в разных языках по-разному, иногда очень по-разному.
Мы говорим «я – рабочий» в настоящем времени, используя в предикате именительный падеж, но употребляем творительный, когда идет в прошедшем или будущем времени: «я был/буду рабочим». Точно также, в безсубъектных (безличных) конструкциях мы используем именительный падеж, а в субъектных – творительный: «Меня зовут Саша», но «Все/многие/некоторые зовут меня Сашей».
Именительный падеж существительных – исторически первый. И настоящее время глаголов также исторически возникло первым. При этом существительные, по-видимому, появились позже глаголов, существовавших изначально только в повелительном наклонении, в виде команд в ходе совместной деятельности. Собственно, коммуникации и послужили причиной формирования речи. Существительные появились, когда возникла нужда в различениях. Человеку достаточно было закреплять образ себя и образы окружающего мира существительными – исключительно в именительном падеже. Законы коммуникации требовали, чтобы имена и названия вещей и предметов были общими, но все-таки потребность в названиях долгое время оставалась индивидуальной, и каждый был более или менее волен называть все вещи своими именами, а не общими. Синонимия, следовательно, является грамматическим атавизмом языка.
Конструктивное соединение вместе глагола и существительного, таким образом, предполагало:
использование только именительного падежа
использование только настоящего времени
использование собственных названий наряду с общими.
И это означает, что изначально язык формировался на уровне индивидуального сознания в изъявительном наклонении и на уровне коллективной коммуникации – в повелительном.
Что значит «сознание формирует язык?».
Человек в ходе своих действий и параллельно им, пусть примитивно, но отражает в сознании образ себя действующего, способ действия и объект своего действия. Сознание само складывает общую картину из этих элементов, связывает их – и это связывание, параллельное самому действию, порождает фразу, закрепляемую в сознании знаково-смысловым, символическим, иконическим образом. И, поскольку действия имеют по преимуществу рутинный характер, закрепленная в сознании конструкция обретает статус индивидуальной нормы, требующей выражения или самовыражения. Эти первые конструкции, вероятней всего, имели не только вербальный, но и живописный характер. Знаковая система речи и рисунка, кентавров рече-рисунка и рисованной речи закреплялись сознанием и во внутренних формах говорения, «шевеления мозгами», и в отчуждаемых формах наскальной живописи.
Сознание честно (к этой грамматической идее мы еще вернемся), и потому настоящее время глаголов изначально было несовершенного вида. Несовершенство действий человека было очевидно его сознанию дважды: несовершенно в смысле незаконченности действия и несовершенно относительно самого сознания: в сознании производимое действие, в силу своей иконичности, грамматичности и нормативности, гораздо совершеннее и осуществляется гораздо быстрей, чем «на самом деле», в реальности.
Здесь важно подчеркнуть параллельность сознания и действия – презентативность раннего языка, его ограниченность только настоящим временем.
И когда стало ясно и понятно, что, оказывается, эти два параллельных потока – потока действия и потока его речевого или изобразительного выражения – могут существовать самостоятельно, более того, они могут попеременно предшествовать один другому, язык смог не только быть продуктом сознания, но и его источником. Воистину, «в начале было слово», сформировавшее первые конструкты сознания, которые стали затем конструировать речь, точнее – вместе с языком соконструировать ее.
А раз так, то появилась первая возможность передачи опыта действия – уже не командой, более похожей на рык, а в изъявительном наклонении.
Действия и деятельность приобрели свое важнейшее свойство – репродуктивность, воспроизводимость. Это свойство – свойство трансляции норм, находящихся в сознании, для реализации норм в действии, сделало слово и речь в целом столь же демонстративными, как и само действие.
И только после этого возникла нужда в прошедшем времени, причем, в прошедшем несовершенного вида (описание действия уже произведенного), и только затем – совершенного, когда надо передать аромат законченности действия и его нормативное совершенство.
В русском языке глаголы совершенного вида формируются самым экономным образом – с помощью префиксов: в прошедшем времени – от глаголов прошедшего времени несовершенного вида, в будущем – от глаголов настоящего времени.
Появление прошедшего времени породило инструментальность языка и выражение этой инструментальности – творительный падеж. Передача опыта –- это прежде всего передача средств действия. Это – рефлексия второго уровня, уже полностью отделенная по времени от порождающей ее деятельности. И цель этой рефлексии лежит уже не в прошлом времени и не в настоящем, а в будущем, во времени, которого нет и в котором еще нет деятеля, который пока только воспринимает прошлый опыт. И в ходе передачи прошлого опыта для будущего деятеля в будущем времени, минуя настоящее в его несовершенстве и незаконченности, возникает сложная рефлексия третьего уровня. А сложней, вроде бы, рефлексии и не бывает. Рефлексия четвертого уровня чрезмерна и не нужна.
Инструментальная революция в языке и сознании не только сделала речь телеологичной. Творительный падеж тесно связан с формированием в сознании нравственного императива, являющегося, по сути, стержнем сознания: не пользуйся другими людьми как средством и не позволяй другим использовать тебя как средство. В этой кантовской формулировке нравственного императива воспроизведено древнее табу, встречающееся в самых архаичных культурах. Оно выражается в отсутствии творительного падежа в настоящем времени, но его допустимость в прошлом и будущем, когда реальности, «настоящего» уже нет или еще нет.
Еще более выпукло нравственный императив выражен в субъектно-безсубъектных конструкциях: абстрактное и внеситуативное «меня зовут Саша» сменяется на конкретно-ситуативное «они зовут меня Сашей», где «Саша» выступает в качестве щита, символа, прикрытия от превращения «меня» в средство кого-то конкретного. «Они» пользуются не «мной», а всего лишь моим именем.
Сознание всегда честно. Его нельзя обмануть, подкупить, обыграть, им нельзя управлять и повелевать им. Духовность человека выражается в том, что духовный образ себя, своего «я» неподвластен человеку, вменен ему.
Со-знание семантически очень близко со-вести (в английском это вообще одно слово). Сознание, как и совесть, есть коммуникативная связь, обмен между человеком и его образом в себе. Этот обмен носит чисто рефлексивный и челночный характер. При этом, и префикс «со-» и сам смысл «знания» и «вести» свидетельствуют о достаточной автономности «я» и «образа я».
Совесть, как мне представляется, есть негативная форма существования сознания, она не указывает на то, как надо действовать, она табуирует то, чего делать нельзя, запрещено, осуждается самим собой.
Страшные вещи, происходящие с людьми в тюрьмах, неволе и рабстве, особенно с теми, кто осужден на пожизненное заключение, состоят в разрушении сознания, и прежде всего, совести, в деинструментализации языка и сознания, в обесчеловечивании. А так как у человека практически нет биологического, животного прошлого, то он в этой ситуации даже не звереет – он представляет собой существо, не вписывающееся ни в эволюцию, ни в Божественный замысел. Он еще не лишен сознания, но из него вытравлена совесть, а потому его сознание, логика его действий, а равно и бездействия нормальным людям уже непонятны. Его примитивная коммуникация строится исключительно в схеме субъект-объект, в именительном падеже, естественно. Эта матафема, исключение из круга людей, делает его безнадежным навсегда.
Честность и неподкупность, неподвластность сознания с трудом принимается людьми, чаще – вовсе не принимается, а отторгается. Люди часто привыкают жить в бессознательном и бессовестном состоянии: легко и просто нарушать грамматику совести, легко и просто обманывать и обманываться, ускользать от собственного сознания и считать его в себе дурачком.
Это с одной стороны.
С другой – признание тотальной честности сознания означает, что не только ты прав, но и ненавистный тебе исламский террорист/панкирующий лох/евреистый иудей/ортодоксальный христианский догматик. Мы отказываемся верить в то, что структуры совести одинаковы и для современного европейца, и для древнего египтянина и для вымершего инки, и даже для Саддама Хусейна. А завтра мы откажем в совести роботу и клону, независимо от того, есть или нет у них совесть. Откажем только в силу непохожести на нас.
Именно в силу нашего сопротивления идее о честности сознания мы на каждое преступление отвечаем только наказанием, хотя наказание – всего лишь акт оценки проступка или преступления, наказание не несет в себе идеи искупления и исправления. Мы просто в это не верим.
Конечно, я замахнулся и назвал это эссе «Грамматикой сознания», но это всего лишь набросок к грамматике. Однако мне важна не полнота грамматического курса, а нечто совсем иное. Честность сознания заставляет меня писать так, как будто это – последнее, что будет написано. И – единственное.
Марина, май 2003

54programma-formirovaniya-ekologicheskoj-kulturi-zdorovogo-i-bezopasnogo-obraza-zhizni.html
54proverka-nastrojki-funkcionalnoj-sposobnosti-i-nastrojka-pk-1ut414243s03-po-mestu.html
54punkt-4-ltk-instrukciya-po-ustanovke-i-nastrojke-rus-garo-00001-63-32-01.html
54pyatij-akt-tragedii-gumilyov-l-drevnyaya-rus-i-velikaya-step.html
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат