Книга «Мотивация и деятельность» - страница 71


Результаты

обоих исследований подтвердили, что испытуемый воспринимает нападение (шум) на фазе провоцирования как менее оправданное, когда частота

его проигрышей

составляет 50, а не 13 или 83%. В этом случае второму «испытуемому» приписывались более враждебные намерения, испытуемый чаще ощущал гнев и отвечал ударом тока более высокой интенсивности. Тем самым было под­тверждено предположение Келли (Kelley, 1971). Вторая внешняя причина — информация о высокой согласованности в первом исследовании и недостаточная предсказуемость последствий во втором — в полном соответствии с ожиданиями смягчала эту ситуацию. Так, комбинация равенства (50% проигрышей) с низкой согласованностью (агрессия на фазе провоцирования не является чем-то нормаль­ным) приводила в первом исследовании к минимальному оправданию нападения и максимальному возмездию. Во втором исследовании к этому вела комбинация равенства и высокой предсказуемости (последствий действия для нападавшего). Результаты исследований Дайка и Рула говорят о том, что подвергшийся напа­дению человек стремится выяснить причины, которые побуждали нападавшего. При этом он взвешивает и сопоставляет друг с другом внешние и внутренние при­чины. Чем в меньшей мере, он может приписать нападение внешним причинам, тем в большей степени он приписывает нападавшему внутренние причины, т. е. враж­дебные намерения. Это усиливает испытываемый им гнев и делает более интенсив­ной его ответную агрессию. Результаты подтверждают конкретизацию принципа обесценивания Келли в духе процессуальной модели атрибуции Деси: внутрен­ние причины привлекаются к объяснению действия и его результатов лишь в той мере, в какой внешних причин оказывается недостаточно для понимания действия. Впрочем, обратная ситуация — обесценивание внешних причин при наличии явных внутренних — до сих пор еще не была исследована.

Ожидание достижения цели агрессии и возмездия за агрессивное поведение


Пока субъект располагает возможностями для совершения прямой агрессии, реа­лизация которых не представляет трудностей, ожидание вероятности нанесения вреда жертве и тем самым достижение цели агрессивного действия играют незна­чительную роль. Существенное значение это ожидание приобретает лишь в том, практически еще не исследованном случае, когда ответная агрессия субъекта не может непосредственно достигнуть инициатора агрессии, например, когда нет воз­можности встретиться с ним или же субъект боится такой встречи. В этой ситуа­ции может последовать непрямая агрессия, например нанесение ущерба или соб­ственности агрессора, или его репутации. Вероятность того, что подобные косвен­ные агрессивные действия на самом деле затронут противника, не всегда велика и, относясь к ожиданиям последствий результата действия (т. е. его инструментальности), является одним из решающих детерминантов действия. Например, если единственное, что человек может сделать, состоит в жалобе на агрессора началь­нику, а поведение последнего не позволяет надеяться на принятие им каких-то мер, то часть возникшей агрессивной тенденции остается нереализованной и сохраня­ется на будущее (Zumkley, 1978; см. также ниже).
Если же прямая агрессия возможна, то решающее значение приобретает ожи­дание иного рода, а именно ожидание ответа на агрессию встречной агрессией (таким образом, в результате своего агрессивного акта субъект сам превращается в жертву). Как уже отмечалось, такого рода ожидания вытекают из принципа воз-
мездия, стремящегося к равенству (equity; см. о принципе равенства Adams, Freed-man, 1976; G. Walster et al., 1976). Вопрос в том, не отменяет ли ожидание ответно­го возмездия самого принципа возмездия. По-видимому, это не так, о чем свиде­тельствуют, в частности, результаты исследования Бэрона (Baron, 1973). В его экспе­рименте испытуемые подвергались ударам тока и оскорблению (т. с. враждебному нападению). Перед тем как они, в свою очередь, получали возможность наказать агрессора, экспериментатор сообщал им либо что на этом эксперимент будет закон­чен (группа с низким ожиданием возмездия), либо что смена ролей произойдет, если на это останется время (группа с умеренным ожиданием возмездия), либо что смена ролей произойдет обязательно (группа с высоким ожиданием возмездия). Как видно из рис. 10.4, различия в ожидании возмездия едва ли повлияли на вы­бранную испытуемыми интенсивность тока. Напротив, испытуемые контрольной группы, не подвергавшиеся предварительно ни ударам тока, ни оскорблению, при­нимали во внимание ожидание возмездия и при высокой вероятности ответной агрессии использовали ток более низкой интенсивности (эти результаты подтверж­дает и другое исследование: Baron, 1974b).
Для действенности ожидания возмездия решающим оказывается то, подвергся субъект нападению или нет. Если субъект стал жертвой агрессии, то он осуществ­ляет принцип возмездия, даже когда вероятность ответного возмездия велика. Ис­ключение из этого правила Шортелл, Эпштейн и Тэйлор (Shortell, Epstein, Taylor, 1970) наблюдали лишь в ситуации сильной угрозы, когда наказываемый распола­гал возможностью сверхсильного возмездия (ударом, интенсивность которого в два раза превышала максимальную). В этих условиях наказывающие прибегали к току более слабой интенсивности по сравнению с тем, которым они пользовались при отсутствии возможности сверхсильного ответного удара: Денгеринк и Левен-даски (Dengerink, Levendusky, 1972) наблюдали также снижение агрессивности в том случае, когда оба противника располагали возможностями сверхсильного воз­мездия и ими не пользовались, т. е. когда существовало «равновесие страха» (си­туация, несколько напоминающая стратегию паритета сверхдержав, владеющих ядерным оружием).

Рис. 10.4.

Интенсивность тока, выбранная испытуемыми, при различной вероятности возмездия
(Baron, 1973, р.109)
С точки зрения модели «ожидаемой ценности» полученные результаты дают довольно сложную картину. С одной стороны, переменная ценности указывает на непосредственные последствия результатов действия (позитивная привлекатель­ность возмездия или расплаты). Соответствующая ей переменная ожидания зна­чима только при непрямой агрессии и лишь в той мере, в какой оказывается неяс­ным, настигнет ли агрессора агрессивное действие субъекта и будет ли сила этого действия соответствовать намеченной цели (инструментальность действия или достижение желательных последствий). С другой стороны, переменная ценности включает негативную привлекательность ответного возмездия (опосредуемое про­тивником последствие действия). Соответствующей переменной ожидания высту­пает инструментальность: приведет ли осуществляемое субъектом возмездие, и в какой мере, к ответному возмездию со стороны наказуемого. Таким образом, опре­деляющей переменной ожидания является не ожидание результата действия (ве­роятность адекватного наказания агрессора субъектом), а инструментальность ре­зультата действия для одного из последствий (ответного возмездия).
Такая ситуация, по-видимому, характерна для всех мотиваций социального ха­рактера, особенно для мотивации аффилиации (я любезен для того, чтобы и другие по отношению ко мне были любезны). В случае мотивации власти, помощи и агрес­сии такая ситуация имеет место всегда, когда действие подчинено принципу взаим­ности, т. е. всегда, когда субъект принимает в расчет другие источники власти, наде­ется на благодарность и признательность, боится ответного воздействия. Насколько нам известно, это обстоятельство до сих пор не учитывалось при построении теоре­тических моделей; планомерно не исследовалось и то, каким образом характерные для мотивации агрессии переменные ценности и ожидания взвешиваются и связы­ваются между собой. Как свидетельствуют последние приведенные результаты ис­следований, достаточно одной лишь возможности сверхсильного ответного возмез­дия, чтобы негативная привлекательность стала действенной; при этом уточнение вероятности (инструментальное™) этого возмездия, по-видимому, ничего не меняет.

Благоприятствующие агрессии ключевые раздражители


Особенности контекста влияют на оценку ситуации, указывая субъекту, какой смысл ей следует приписать (атрибутировать). С одним из примеров роли контек­ста мы уже ознакомились — это так называемый эффект оружия (Berkowitz, LePage, 1967). Если в лабораторном помещении находится оружие, то агрессив­ность испытуемого будет возрастать, но только в случае актуализации его агрес­сивной мотивации. Иначе говоря, чтобы ключевые раздражители оказывали мо­тивирующее воздействие, они должны содержательно отвечать текущему мотивационному состоянию. С этой точки зрения неудивительны и те случаи, когда даже при актуализированной агрессивной мотивации созерцание оружия не дает сти­мулирующего агрессию эффекта или даже сдерживает ее: если человек считает оружие чересчур опасным, его созерцание вследствие предвосхищения угрожаю­щих последствий может усилить тенденцию избегания (см.: Berkowitz, 1964). Но и помимо этого случая эффект оружия наблюдается не всегда (см.: Schmidt, Schmidt-Mummendey, 1974). Он отсутствует, в частности, если испытуемый подозревает, что оружие специально присутствует в помещении как стимулирующее агрессию средство (Turner, Simons, 1974).
Впрочем, немаловажен и тот факт, воспринимает ли субъект реальные сцены насилия, наблюдаемые после провоцирующей агрессию стимуляции, как справед­ливые или несправедливые. В первом случае он склонен мстить человеку, спрово­цировавшему его на агрессию, более жестоко, чем когда та же сцена интерпретиру­ется им как несправедливая или же как не реальная, а подстроенная (Meyer, 1972). О существовании эффекта оружия свидетельствует и уголовная статистика;
«Между количеством находящегося в распоряжении населения огнестрельного ору­жия и частотой убийств существует тесная и, по всей вероятности, причинная вза­имосвязь, что недвусмысленно подтверждает опыт, накопленный Соединенными Штатами за последние 10-20 лет. С ростом количества оружия у населения (сегодня оружие имеется примерно у половины американских семей) количество убийств в стране также возрастает. Уже к 1968 г. огнестрельное оружие, находящееся в част­ном владении, по-видимому, составляло 90 миллионов единиц, в том числе 24 мил­лиона револьверов. В южных штатах, где оружием обладают уже не 50, а 60% семей, убийства происходят чаще. По сравнению с I960 г. количество убийств, совершен­ных в Соединенных Штатах, в 1975 г. утроилось, перевалив при этом за 14 000. Доля людей, убитых из огнестрельного оружия, возросла в среднем с 55 до 68%.
...В Кливленде доля убийств из огнестрельного оружия возросла с 54 до 81%. При этом ножи стали использоваться реже, доля совершенных с их помощью убийств снизилась с 25 до 8%.
...Анализ убийств показывает, что большинство из них было совершено вне связи с другими насильственными преступлениями. Лишь 7% убийств сопутствовало в Клив­ленде взломам, грабежам, захватам заложников или другим преступлениям. Большин­ство убийств не было результатом хладнокровно рассчитанного и заранее обдуман­ного деяния. По большей части речь шла о столкновениях, развившихся из ссор между родственниками, друзьями или знакомыми, т. е. об импульсивном насилии, совершенном в ходе борьбы за "справедливость" или из желания мести. В подобных ситуациях как раз и применяется находящееся под рукой оружие, причем без огляд­ки па опасность для жизни. Раньше таким оружием обычно был нож, теперь же все чаше им становится легко доступный пистолет. Поскольку при использовании ог­нестрельного оружия смертельный исход наступает в 5 раз чаще, чем при примене­нии ножа, рост числа убийств не должен удивлять» (Frankfurter Allgcraeine Zeitung от 21.9.1977, S. 8).
Как уже упоминалось, новейшее когнитивно-психологическое понимание эф­фектов «загрузки» и «распространения», благодаря которым вся семантическая сеть на некоторое время активируется и становится легко доступной, особенно подходит для того, чтобы объяснить подстрекающее влияние насилия, изобража­емого средствами массовой информации. Стимулирование агрессии Берковиц (Berkowitz, 1984) видит теперь не столько в высокоспецифическом действии сти­мулов, сколько в побуждении к мысленному обращению к уже возникшей, но еще не актуальной готовности.

Удовлетворение, приносимое запланированными результатами агрессии


В связи с вышесказанным возникает вопрос: не упустил ли Бандура при анализе условий научения по образцу (имитационного научения, научения по модели) упомянутый мотивационный процесс как одну из решающих предпосылок научения? Михаэлис (Michaelis, 1976, р. 79 и далее) отмечал, что в классическом экспе­рименте Бандуры, Д. Росса и С. Росса (A. Bandura, D. Ross, S. A. Ross, 1961)

по

имитации детьми продемонстрированной взрослым агрессии испытуемым-детям была свойственна очень высокая игровая мотивация, которая

и

обусловила ими­тацию. Еще в 1962 г. Дейч (Deutsch, 1962) говорил, что следовало бы провести бо­лее четкое разграничение между способностью к имитации и мотивацией. Но вы­яснение роли мотивации в процессе имитации началось лишь в последнее время. Эта проблема включает в себя

и

вопрос об атрибуции Мотивационных переменных. Например, это вопрос о том, приписывает ли субъект дурные намерения агрессо­ру, за поведением которого он наблюдает, и как он расценивает свое собственное имитирующее поведение (Joseph, Kane, Nacci, Tedeschi, 1977; Zumkley, 1979b)?
Наиболее непосредственное удовлетворение субъекту приносят любые реакции жертвы, выражающие ее страдание, прежде всего реакции, свидетельствующие об испытываемой ею боли. Если враждебная агрессия базируется на принципе воз­мездия, то максимальное удовлетворение принесет созерцание боли заранее опре­деленной силы. Подобное созерцание сокращает агрессивную мотивацию вплоть до нулевого уровня и одновременно закрепляет агрессивное поведение в аналогич­ных ситуациях. Причинение незначительной боли не полностью удовлетворяет субъекта и сохраняет остаточную агрессивную тенденцию (см. ниже, а также: ZumkJey 1978). Слишком сильная боль, испытываемая объектом агрессии, вызывает чувство вины и тенденцию к компенсации причиненного вреда. Проверка всех этих поло­жений предполагает измерение стандарта возмездия (аналогичного стандарту, за­даваемому уровнем притязаний); насколько нам известно, оно пока не осуществ­лялось. Имеется ряд исследований, продемонстрировавших снижение агрессии под влиянием демонстрации боли жертвой (Dengerink, 1976). Однако

Бэрон

(Baron, 1974a) наблюдал также и возрастание агрессии в ответ на реакцию боли у рассерженных испытуемых, если перед этим им сообщали об отсутствии

просоци-

ального, т. е. способствующего научению, действия тока. Вместе с тем испытуемые, не подвергавшиеся агрессии, при демонстрации жертвой признаков боли умень­шали интенсивность электроразряда. Решающими факторами усиления агрессии под влиянием реакций боли являются: провоцирующее агрессию поведение жерт­вы, сильный гнев подвергшегося нападению субъекта и (или) привычность к вы­сокому уровню агрессивности (с чем мы сталкиваемся, например, имея дело с по­стоянно применяющими насилие преступниками). В этих случаях

болевые

реак­ции жертвы служат признаками успешности агрессивного действия

и

оказывают на него подкрепляющее влияние (Hartmann, 1969). Выражение боли, как показа­ли

Фешбах,

Стайлс

и

Биттер (S. Feshbach, Stiles, Bitter, 1967), может обладать оп­ределенным подкрепляющим значением и при выполнении заданий на вербальное научение (см. обзор: Rule, Nesdale, 1976).

Самооценка


Процессы самооценки представляют собой решающий регулятор агрессивности. Внутренне обязательные нормативные стандарты могут как препятствовать, так и благоприятствовать проявлению агрессии. Если в результате несправедливого (по мнению субъекта) нападения, оскорбления или намеренно созданного

препят

ствия будет задето и умалено его чувство собственного достоинства (нормативный стандарт), то агрессия будет нацелена на его восстановление с опорой на принцип возмездия (S. Feshbach, 1964). В случае избыточной агрессии тот же принцип, а также присвоенные субъектом общезначимые моральные нормы приведут к са­моосуждению, чувству вины, угрызениям совести, т. е. к негативной самооценке. В рассмотренных исследованиях (в частности, в исследовании Басса: Buss, 1966) снижение агрессии под влиянием проявлений жертвой признаков боли было, по-видимому, опосредовано процессами самооценки. Этому вопросу пока посвяще­но мало исследований, результаты которых представлялись бы убедительными (Dengerink, 1976, р. 74-75). Попыт-ки такого рода мы еще обсудим при анализе индивидуальных различий агрессивности.
Нормативные стандарты, определяющие, что человек считает дозволенным и что недозволенным в сфере агрессии, регулируют его агрессивные действия не автоматически. Чтобы стандарты самооценочного характера оказались действен­ными, внимание субъекта должно быть направлено вовнутрь, т. е. должно возник­нуть состояние так называемой «самообъективации» (objective self-awareness), на­блюдаемое, когда внимание обращается на какие-либо части или атрибуты себя са­мого, например когда человек рассматривает себя в зеркале (см.: Duval, Wicklund, 1972). С одним из примеров смягчающей (в смысле подчинения поведения обще­значимым нормам) агрессии «самообъективации» мы встречаемся в исследовании Шейера, Фенигстейна и Басса (Scheier, Fenigstein, Buss, 1974). В этом эксперимен­те испытуемые-мужчины должны были, согласно процедуре Басса, ударять током женщину, причем над аппаратом, посредством которого осуществлялись электро­разряды, для части испытуемых помещалось позволяющее им видеть себя зерка­ло. Интенсивность тока у испытуемых, видевших себя в зеркало, оказалась значи­тельно меньшей, чем у остальных, что полностью соответствовало следующей нор­ме: мужчина не должен применять к женщине физического насилия.
Таким образом, «самообъективация» как бы цивилизует людей, заставляет их в большей мере соблюдать требования морали, иными словами, их действия начинают больше соответствовать общепринятым и личным нормам, признаваемым в качестве обязательных. Этот факт подтверждался многократно. Например, было установлено, что выражаемое испытуемым позитивное или негативное отношение к телесным наказаниям соответствует его реальным агрессивным действиям (ис­пользовалась процедура Басса) лишь в том случае, когда он может видеть себя в зеркале (Carver, 1975). В отсутствие ситуационно вызванной (с помощью зерка­ла) «самообъективации» тесная взаимосвязь оценки собственной агрессивности (по данным самоотчета) с фактическими ее проявлениями наблюдалась лишь у испытуемых, предрасположенных к повышенной чувствительности к себе (private self-consciousness), что было выявлено с помощью специального опросника (Scheier, renigstein. Buss, 1978). Иными словами, чтобы индивидуальные различия в моти­вированных нормами агрессивных действиях могли регулировать реальное агрес­сивное поведение субъекта соответственно его собственным устойчивым нормам и ценностям и противостоять непосредственным влияниям ситуации, необходима определенная «самообъективация».
Что же, однако, происходит, когда субъект находится в стимулирующем агрес­сию состоянии сильного гнева? При «самообъективации» в этом случае должно усиливаться не только редуцирующее агрессию осознание норм, но и гнев. Выяс­нению этого вопроса было посвящено исследование Шейера (Scheier, 1976), в ко­тором испытуемые-мужчины с помощью процедуры Басса доводились подставным испытуемым (также мужского пола) до состояния гнева, а затем получали возмож­ность осуществить ответную агрессию. Под воздействием спровоцированного гне­ва и ситуационной самообъективации с помощью зеркала диспозициональная чув­ствительность к себе способствовала не снижению, а усилению ответной агрес­сивности, в то время как при отсутствии гнева наблюдалась противоположная тенденция. Отсюда следует, что аффект гнева при «самообъективации», заполняя все чувства субъекта, снижает значимость нормативных ценностей в саморегуля­ции действий, и в результате их влияние сходит на нет.

kletochnij-immunitet-nazvanie-testa.html
kletochnij-uroven-9-klass-1-variant.html
kletochnoe-stroenie-gosudarstva-kosovo-glazami-postoronnego.html
kletochnoe-stroenie-lista.html
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат