Откровения современника

Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат




ИГОРЬ БЕЛЯЕВ



спектакль документов


ОТКРОВЕНИЯ СОВРЕМЕННИКА

На обороте:



В этой книге автор, с присущей ему иронией, раскрывает опыт своей жизни и работы на телевидении за пятьдесят лет. Конечно, недалекому человеку она может не приглянуться. Но умный найдет для себя здесь много полезного.

Она читается легко и весело, несмотря на серьезные размышления.

Для профессионала телевидения «Спектакль документов», возможно, станет настольной книгой. А для тех, кто хочет найти себя в нашем запутанном времени, она поможет разобраться в истории и поднимет настроение.

Благодарность спосору:

Автор выражает сердечную благодарность компании « Телефильм» и лично Юрию Васильевичу Мацюку за помощь и содействие в издании книги.

Обложка:
ИГОРЬ БЕЛЯЕВ

СПЕКТАКЛЬ ДОКУМЕНТОВ



Откровения современника.

Для оборотной стороны обложки:



БЕЛЯЕВ ИГОРЬ КОНСТАНТИНОВИЧ - один из основателей эстетики телекино. Кинорежиссер, сценарист.

В течение десяти лет являлся художественным руководителем документальной студии творческого объединения "Экран".

Профессор, руководитель мастерской режиссуры ИПК работников телевидения и радиовещания.

Заслуженный деятель искусств России.

Лауреат Государственных премий СССР и РСФСР. Призер многих международных фестивалей.

Автор книг: "Спектакль без актера", " Введение в режиссуру", "Гибрид".

Член Союза кинематографистов России.

В творческой карточке Беляева более ста фильмов.

Наиболее известные фильмы Беляева за последнее время:


"Человек или Дьявол" /психологический портрет Сталина/,

"Русская трагедия" /восстание моряков Балтфлота против брежневского режима/,

"Жил-был фарцовщик" /драматическая история жизни молодого человека в советские времена/,

"Дураковина" /документальный фарс, снятый в старинном русском городе/.

"Молитва" /история немецкой семьи в России /,

“Наш Горбачев. Сегодня, десять лет спустя...”

“Подсолнух” - о юности Мстислава Ростроповича.

“Война Священная ” - 24 серии о Великой Отечественной войне.
Особое место в творчестве последнего времени занимает Кавказ.

Кинопортрет президента Ичкерии Джохара Дудаева - "Дуки" /1991 год/.

Пять фильмов о первой чеченской войне /1997-1999/: "Дорога в ад", "Собачий вальс", "Вся война", "Операция без названия", “Опаснее врага".

Три фильма о второй чеченской войне: "Настоящая война".

В 2001 году снята картина "Кавказский крест" - о современной русской

Армии, воюющей в Чечне /пять серий /.

ИГРА СУДЬБЫ



У времени на страже всегда дежурит современник.

Может быть, в общем виде это и верно. Но лично я рано почувствовал себя вне времени и пространства. Такой дискомфорт переживался мной болезненно и долго. Отчасти это получилось из-за той среды, в которой я находился, а может быть из-за времени, в котором жил. Я довольно долго искал себя, пока не обнаружил, что из состояния «невесомости» меня выводят документальные картины, которые я стал делать на телевидении. Вот почему режиссерское искусство для меня это не профессия, а способ существования, обретение радости бытия.

Я уже не могу сказать, кто кого выбрал – я телевидение или телевидение меня. Всегда главную роль играет его Величество – Случай. Иногда кажется, что История – сама по себе, а ты – сам по себе.

Для документалиста есть один толковый инструмент для работы. Это он сам. Со своей печенкой, селезенкой, мозжечком и сердцем. И только одна точка отсчета, на которую он может положиться с полным основанием. Это его личная жизнь.

Со стороны кажется, что он изображает мир посторонний. На деле, хотя судьба, конечно, играет с человеком, но каждый сам находит своё кино. Вдруг оказывается, что время и человек совпали неслучайно. И поэтому получилась картина. И выстроилась жизнь. Разве не так? Грустил, бранился, а потом вдруг нашел своё дело и как-то приспособился.

ПРЕДЫСТОРИЯ


Обычно свою жизнь начинают с детства. Из него-то и выходит взрослый человек. Или не выходит до самой старости. Если очень повезёт. Мое детство кончилось в войну. Я узнал о ней в первый же день, когда в Сокольниках стали водить в милицию всех, кто был в шляпах. Летом в шляпах могли ходить только шпионы, которых немцы забрасывали в Москву с самолетов. Папа пошел в магазин и принес «шматок» сала, грамм на восемьсот. В нашем доме обычно сало не ели и папа сказал, что нам хватит этого куска до конца войны. Потом немец собрался бомбить Москву, и нас с мамой отправили в эвакуацию, в город Чкалов (которого на карте сейчас нет, потому что он стал называться как прежде, по-немецки - Оренбург), где дядька был художественный руководитель драматического театра. А тетка естественно примадонна. Вот к ним-то мы и вселились. А то бы их все равно «уплотнили». В войну очень обострились родственные отношения, хотя к тёте в комнату просто так ходить было нельзя. И столовались они сами по себе, а мы сами по себе. Все равно скоро ввели карточки, и есть стало нечего, если не выменять на рынке какую-нибудь тряпку, на какую-нибудь крупу.

Мой папин брат к этому моменту пробрался в Ташкент, делал там резинку для трусов и присылал её нам, чтобы мы не сдохли. А папина мама

-

большая барыня до революции

, - тащилась каждое утро на рынок, несмотря на свой тромбофлебит. Но главное, я вступил в пионеры и собрал с классом больше всех металлолома. Зимой все батареи лопнули, в квартирах поставили «буржуйки», так почему-то назывались железные печки, а трубы отопления во всех домах валялись на лестницах. Мы их и свезли в школу.

Я уверен до сих пор, что именно из нашего металлолома сделали танки для победы над фашистами. Тогда я и получил свою первую благодарность, от старшего пионервожатого.

Еще мы ходили в госпиталь против драмтеатра, читали раненым стихи и штопали носки. А к празднику собрали деньги и притащили черного гипсового маршала Ворошилова в палату, правда, с отбитым носом. Можно было купить на наши деньги целого Калинина. Но Михаил Иванович – всесоюзный староста, - был меньше по размеру и без формы. А зачем раненым невоенного Калинина? Ворошилова с отколупанным носом мы поставили на тумбочку перед мальчиком, у которого снарядом оторвало ногу. Мальчик плакал, тети санитарки шмыгали носами, а мы были счастливы и горды тем, что придумали такой ценный подарок к 7 ноября.

Учились мы в войну хорошо, плохих отметок нам не ставили, зачем обижать эвакуированных. А в классе почти все были беженцы. Хотя они вовсе и не бежали, а приезжали, как мы с мамой на поезде.

Потом, про войну я сделаю много разных картин. Но все они будут загораться от детских воспоминаний.

Когда живешь в эвакуации, о войне узнаёшь очень много. Но я хочу быть кратким и поскорее перейти к телевидению.

Телевидения в войну не было. Приемники у всех отобрали, газеты приходили не каждый день, все слушали «тарелку» радио. Немец пёр на Москву, и никто не понимал, почему это происходит, и что себе думает товарищ Сталин в Кремле. Однажды в газете вышла опечатка. В слове Верховный Главнокомандующий пропала буква «л» и получилось Верховный «Гавно-командующий». Все сказали, что за такие вещи надо расстреливать. Но я был против.

В диктантах я сам делал столько ошибок, что дома удивлялись, как это можно в слове «корова» перепутать две буквы. Хотя мой дядя до революции эту же корову писал через букву «ять». Об этом рассказывали в семье, когда свет не горел, а комнату освещала коптилка моего производства.

Это я вспомнил только через шестьдесят лет, когда придумывал фильм про Ростроповича, который тоже тогда делал коптилки, а его мама учила меня музыке в том же самом Чкалове.

После школы в основном я сидел у дядьки в театре. Вот откуда в меня прокралась эта «зараза». Вечером на спектакль детей не пускали, так что я смотрел пьесы в репетициях. С тех пор репетиции мне нравятся больше премьер. Потому что сразу видно, как из обыкновенного человека получается настоящий герой.

Все играли не в костюмах, а в шубах и валенках. Потому что театр замерзал.

Как Кутузов решил в Филях сдать Москву, я видел сто раз. Но Москву пока не сдавали, и бабушка написала в письме, что ни за что не сдадут. А маминой бабушке я верил больше всех.

Дядька-худрук рассказывал всегда один анекдот:

«Выходят бояре в «Борисе Годунове» на площадь все в ватниках и валенках.

Режиссер кричит:

- Эпоха не та!

- А питание та? - отвечают актёры».

Я так и не понял, почему все смеялись, хотя слышали этот анекдот тысячу раз. Других анекдотов дома при детях не рассказывали.

В кино я тоже иногда ходил, а один раз кино приехало к нам домой. Стали снимать дядю, тетку, бабушку и меня. Мы складывали вещи в ящик и отправляли посылку на фронт. Тут я понял, что такое настоящее документальное кино. Это когда режиссер всё выдумывает. А из жизни делают театр. Тётка гладила бельё, бабушка шила иголкой, которую и в руках никогда не держала, а я остервенело чистил новые валенки. Кстати, пленка сохранилась и правдивость моих слов можно проверить на экране. Дядька выпросил её «за бутылку» у киномеханика.

Это был первый знак судьбы.

Вернулись мы в Москву, когда война ещё не кончилась. Мой папа развозил по фронтам разных артистов, чтобы они поднимали дух у красноармейцев. Эти поездки и кормили нас всю войну. А потом была Победы и началась обыкновенная жизнь.

Всё, что было дальше особого интереса не представляет - обыкновенная биография московского мальчугана из обыкновенной московской семьи. Как мои родители писали в своих анкетах - «из служащих».

Мама была пианисткой, а папа директором эстрадного театра «Эрмитаж», пока его не посадили. Оказывается, мой папа ухитрился быть резидентом пяти иностранных разведок. Правда, скоро выяснилось, что это была сплошная «липа» и отца привезли домой на «эмке» и даже извинились. Но после этого случая он часто кричал по ночам во сне.

А ещё из семейной хроники надо сказать, что папин дед в «Первую Империалистическую» выпускал в Минске махорку «Тройка» для всей русской армии, за что и пострадал, потом при светской власти был объявлен «лишенцем» и дрожал до самой смерти, когда слышал стук в дверь. А другой дед был героем-любовником в «Незлобинском» театре, который после революции стал Центральным театром для детей. Но бабушка сказала - или театр с этими «девками» или семья... И дедушка ушёл из театра. С тех пор в нашей семье все старались быть подальше от театра и от махорки. А курили «Беломор», «Дели» или «Казбек».

Но ко мне это не имеет прямого отношения.

Документалистом я стал уже в пять лет, когда понял главное - жизнь интересна только тогда, когда есть, что вспомнить. С тех пор я учился запоминать как можно больше, о чём и написал в авто биографической повести «Гибрид». А всё, что коснулось меня лично в «пожилом» возрасте, я всегда пытался показать в своих фильмах.

В конце концов, я даже не знаю, где кончается моя история и начинается история моей картины. Я снял много фильмов, но картину я нарисовал одну.

АВТОПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ


Я пришел на телевидение, можно сказать, с горя.

Это была после сталинская и до хрущёвская, смутная, но короткая пора и мало кому пришла охота рассказать об этом времени всерьёз. Ну, и правильно. Жили себе люди, как могли...

Вообще с юностью мне как-то не повезло. После школы на первом курсе МГУ я запоем читал Ленина. Сталина не уважал за примитив. Но считал, что оба не знали жизни. Такого же мнения придерживался, по-моему, и Миша Горбачёв, который учился на курс моложе. С классиками он тоже спорил.

На семинарах меня за это драли «по чёрному». А уму-разуму учил бывший муж моей тетки Виктор Ардов. Писатель он был никакой. Большой друг Анны Ахматовой, но мужик явно не глупый. Человечество он делил на две неравные доли. Жрецы и быдло. Первые всё знают, но молчат. Когда совсем невмоготу, дерут какую-нибудь «рыбку». Это способствует и прочищает мозги. Можно прожить, конечно, и «быдлом», но для этого надо напрочь свинтить голову...

Родня была счастлива и думала, что эти поучения меня спасут.

Я категорически не соглашался и всех уличал в «мещанстве и карьеризме». Стихи писал не хуже Маяковского:

Вам,

считающим мелочь мыслей.

Вам,

спокойным от равнодушия.

Сердцам глухим,

и чувством нищим,

Пою сегодня гимн, от удушья!

Не зная страсти,

бури-плесканья.

Уже в восемнадцать,

мечтая о пуговице,

Вам ли понять, океаны страдания,

Плещущим жизнь в дождевой лужице.

А если с сердца

кожа содрана?

Навыкате бьётся

огромный комок?

А если к нему

голова подобрана?

И мысль бурлит, как с горы поток?

Тогда, иль умри, пораженный плесенью,

Похорони себя живой!

Морскую воду сделай пресною.

Или в стихи окунись с головой...

Хотел бы я взять,

ну, как её - ЭТУ?

Сердце за горло!

И в форточку выкинуть.

Как самую из всех фальшивую монету!

Но нет на это сил, и воли нету...

В однокурсницу влюбился по уши, но был отвергнут.

Вот тогда я и двинулся на театр. Сыграл Бобчинского у Евгения Симонова в «Рабочем театре». Кстати, Евгений Рубенович считал меня прирожденным комиком и очень сам смеялся, когда ставил гоголевского «Ревизора».

После университета я попросился, куда подальше.

Родной дядька качал головой и говорил - Советская власть есть везде. Он оказался прав. Когда я забрался в Переяславку, это за Хабаровском в сторону Владивостока, жрать там было нечего совершенно, но Советская власть была. Всюду и всегда.

Проработав после Университета некоторое время следователем, а потом актёром в Краевом театре, я пришел к печальному выводу, что надо возвращаться в Москву и ещё немного подучиться.

Окончив режиссерские курсы при Щукинском училище у самого Захавы, поиграв два года на сцене Рабочего театра, которым руководил Евгений Симонов и вся самая талантливая вахтанговская молодёжь - Ульянов, Шлезингер, Этуш, Смоленский я уже чувствовал себя профессиональным актером и хотел большого искусства. Надо признаться, что амбиции у меня были «наполеоновские».

Уже в восемнадцать лет я написал инсценировку «Саги о Форсайтах» Голсуорси и предложил её самому Товстоногову. Сочинил кучу стихов про любовь. И даже поставил «Баню» Маяковского на студенческой сцене, первым после Мейерхольда. «Баня» была под запретом в те годы и нам хотелось нанести «смертельный» удар по бюрократизму. Мне и моим сокурсникам казалось, что спектакль получился конгениально. Победоносиков играл весь спектакль на пьедестале посреди сцены, время от времени, замирая в позе вождя. И только в конце гигантский портрет Маяковского, падая с колосников, сшибал его на землю.

За эту постановку меня чуть было, не исключили из Университета, но девчонки с факультета отбили. Через пару лет великий Юткевич, когда собрался ставить «Баню» в Сатире, даже попросил меня изложить ему «экспликацию».

В общем, я чувствовал себя уже большим художником и очень обиделся, когда не взяли ни в театральное училище, ни во ВГИК.

Рошаль на экзамене потребовал от меня «раскадровать» Верхарна. Он был великий эрудит и ненавидел советских «недорослей».

А Юрию Завадскому на вступительных я читал Маяковского заливисто и размахивая руками:

Били копыта, пели будто:

Гриб, граб, гроб, груб.

Ветром опита,

Льдом обута,

Улица скользила –

Лошадь на круп грохнулась…

Завадский меня не понял. Он терпеть не мог Маяковского. Но всё это я узнал, к сожалению, много позже.

Для показа труппе Художественного театра я выбрал Гамлета /такой был чудак/, а экзаменовали меня сплошь одни великие - Топорков, Станицын, Прудкин, Масальский, Тарасова, Кедров - в общем, весь цвет школы Станиславского.

- Быть или не быть, вот в чем вопрос… /Из глаз брызнули настоящие слёзы/

Невинный – знаменитый теперь мхатовец, - поступал вместе со мной и подглядывал с восторгом в щелочку: «Ну, уж тебя возьмут. Первый номер!»

После меня на целых полчаса застопорилось прослушивание новобранцев. Наконец, вышел Радомысленский, легендарный директор училища, обнял меня по-отечески и сказал: «Они дружно решили – не быть! Потому что ты уже сложившийся артист, но другой школы».

Вот так лихо начиналась моя творческая биография!

Пришлось устраиваться «пом-режем» на студию научно-популярных фильмов, где тогда делали «болты в томате» или создавали «нетленку» на темы сельского хозяйства.

«Это даже хорошо, что теперь нам плохо» - была такая песенка!

Изучая азы кинематографа, приходилось мыть свиней, чтобы они прилично играли в кадре.

Через два года после кинематографических «мытарств» я неожиданно попал на телевидение. В этот момент на студию прибивало неудачников. Неудачных юристов, неудачных актёров, неудачных востоковедов, врачей, журналистов, инженеров. Телевидение притягивало всех, кому делать было нечего, потому что это было новое поприще и специалистов взять было неоткуда. Почти как теперь.

На студии пришла целая армия людей, для которых телевидение «тера инкогнито» - неизвестная земля.

Телевидение привыкло жить одним днем. Не заглядывая далеко вперёд, и не оглядываясь. Не знаю другого дела, где бы относились с таким равнодушием к опыту предыдущих поколений. А жаль. Не стоит изобретать велосипед, когда на нём уже гоняли папы, мамы и даже дедушки с бабушками, правда, все они жили в другое время и с другим «человечеством».

Если считать образование творческого объединения «Экран» в 1967 году за момент рождения профессионального кино на телевидении, то мой рассказ начинается за одиннадцать лет до «новой эры».

На обороте: