Сергей Минаев The Тёлки: два года спустя, или videoты - страница 24

– Оператор снимал ее две минуты... никто не позвал врача, – бормочу я, будто это кому-то здесь важно, – никому даже в голову не пришло вызвать врача... Она была без сознания, все же видели...

– Ты главное молчи или... просто скажи, что организовывал оперативное оказание помощи.

– Две минуты, – я поворачиваю голову и вижу, как в гримерку забегают врачи «скорой помощи», с металлическими чемоданами в руках. В мою гримерку. В гримерку, где лежит человек. Скорее всего, при смерти. В гримерку, в которую я никогда больше не смогу зайти.

– Андрюш, тебя Лобов срочно просит зайти, – вкрадчиво сообщает Таня.

– Хорошо, – снимаю с себя гарнитуру, передаю ей, – я зайду.

Поднимаюсь, оправляю пиджак, прохожу мимо дверей гримерки, спускаюсь на первый этаж, медленно бреду к выходу, просачиваюсь сквозь стеклянные двери, на улице сворачиваю налево и иду к Останкинскому пруду. Кто-то, идущий навстречу, здоровается со мной кивком головы, кто-то сзади кричит: «Андрей!» – а я не оборачиваюсь, не смотрю по сторонам, будто на мне шоры, и тупо двигаюсь вперед, к кромке воды...


Нарезаю круги по ее квартире, за мной шьется сеттер, виляя хвостом. Я даю ему кусок колбасы, хотя ему вроде бы нельзя, но пусть хоть одно животное в этой истории будет кратковременно счастливо. Курю сигарету за сигаретой, сеттер какое-то время сидит, не сводя с меня глаз, и жадно дышит, высунув язык. Я чокаюсь с его носом стаканом виски, он лижет мне руку и преданно смотрит в глаза. Его любовь можно понять – ему-то видео не присылали. Почему-то не отпускает эта упавшая девчонка. Может, все обошлось, она жива и здорова? И все в один день. День, когда все не так.

В десятом часу в двери слышится поворот ключа и в квартиру входит Наташа. Собака срывается с кухни и бежит ее встречать, я остаюсь за столом. Жизнь угнетающе продолжается.

– Я собрала твои вещи, – с порога сообщает Наташа.

– Спасибо.

Уходит, возвращается с большим пластиковым пакетом.

– Вот, – я смотрю на нее и пытаюсь понять, сможет ли она отпустить меня так запросто, «без руки и слова»?

– Ты их сегодня заберешь? – звучит как приглашение к беседе.

– Ты не хочешь поговорить?

– О чем?


– Об этом дурацком эпизоде с видео.

– Нет. Я знаю, что это был видеомонтаж, постановка или «игровой эпизод» к твоему сериалу, или еще что-то в таком духе. Ты ведь уже придумал?

– Это была настоящая съемка, – я сглатываю, – в Питере, в прошлый, кажется, вторник. До момента нашего с тобой знакомства, если хочешь знать.

– Не хочу знать.

Она оставляет пакет на кухне и идет обратно в прихожую, потом в гостиную, снимает часы, перекладывает вещи с места на место. Двигается по квартире какимито зигзагами, я бреду за ней, хватаю за руки, пытаюсь обнять, повернуть к себе, но Наташа настолько наэлектризована, что, чуть касаясь ее, я будто получаю жесточайший удар током.

– Поговори со мной, – предлагаю я.

– Отстань.

– Я прошу тебя, выслушай!

– Пакет на кухне не забудь.

– Все не так, как ты себе это нарисовала, поверь!

– Если ты сумел нарисовать историю параллельного романа, увидев меня в ресторане с отцом, то что, скажи, должна думать я после этого видео? Подскажи мне, как я должна реагировать? Чем я его себе должна объяснить?

– Я тебе уже объяснил, мне кажется этого вполне достаточно.

– А мне не кажется, Андрей! Мне совсем не кажется. Ты выглядишь так, будто ничего не произошло. Будто кто-то мне просто открытку прислал с описанием того, как ты проводишь досуг. А на открытке вроде бы ты, а вроде бы и нет!

– Это я. Но вчера. А сегодня... сегодня уже все подругому. Ты не оставляешь мне право на прошлое?

– У тебя каждый вчерашний вечер – глубокое прошлое. Я не хочу с этим жить, понимаешь? Это трудно, это ранит.... А главное – героиня. Это мерзко и мелко...

– На ее месте в тот вечер могла быть любая другая...

– Но оказалась почему-то она. Почему-то она пишет тебе эсэмэсы «я волнуюсь» по выходным. Почему-то ее номер проскальзывает в списке твоих вызовов...

«Надо все-таки установить пароль на телефон».

– Мы коллеги по работе, ко всему прочему.

– КО ВСЕМУ ПРОЧЕМУ? А «все прочее» это что? То, что вы трахаетесь в свободное от работы время?

– Это была случайность, – я пожимаю плечами, – с каждым может случиться. Я в тот вечер кислоты обожрался. Меня ввели в заблуждение, что это, – я щелкаю пальцами, – экстази...

– А в следующий раз ты чем обожрешься?

– Тобой, – улыбаюсь я.

– Знаешь, меня поражает твое абсолютное спокойствие. Ты рассказываешь об этом так, будто речь идет о пачке сигарет... равнодушно. Если тебе все так параллельно, какого черта просто не свалить сейчас?

– Наташ, у меня проблема.

– О да! Я ее даже видела.

– Другая. Сегодня на съемке у меня девушка в зале умерла... наверное... то есть ее отвезли в больницу. А там... не знаю...

– Тебе это важно?

– Наташа, это ужасно: видеть, как на твоих глазах человек падает навзничь, а его продолжают снимать... две камеры, крупным планом. Это убивает.

– Завтра поднимется вой в СМИ по поводу этого случая? У тебя рейтинги упадут? Тебя уволят?

– Рейтинги, скорее, поднимутся. Только вот у меня что-то опустилось... Как будто прокололи насквозь...

– Ты мне предлагаешь обсудить это сейчас? Погрузиться во вселенский траур вместе с тобой?

– А где твое неизменное человеколюбие? – говорю я грустным голосом. – Ты постоянно говоришь о том, как важна человеческая личность... как страшно, то, что порой происходит с людьми!

– Не передергивай! Мне страшно, что происходит с нами. Здесь, сегодня. Прости, я не готова обсуждать твои телевизионные страдания.

– А ты считаешь, что гребаное видео, снятое за день до нашего знакомства, это лучшая тема для обсуждения?

– Ты ведешь себя поразительно лицемерно. – Она садится на стул. – Все равно как если бы ты поймал меня с кем-то в постели, а я бы тебе потом часами рассказывала, что у меня в школе карантин из-за свиного гриппа. Бедные дети, бедная я, как всех жалко. Как меня это заботит сейчас. Ты прости, что так в постели вышло, но сейчас меня просто очень заботит, да что там, убивает судьба детей. А о моей параллельной половой жизни давай поговорим в другой раз. Это же было вчера? Понимаешь, как ты выглядишь со стороны? Или еще дальше расшифровывать?

– Дальше – не надо.

– Это наши отношения, Андрей! Которых, больше, скорее всего не будет... Я не верю тебе, Андрей.

– Наташ, ты, мне кажется, делаешь большую ошибку сейчас... насчет наших отношений. Это была случайная пассажирка и она, в общем, уже сошла давно...

– Только вещи забыла. Видео, аудио...

– Прости, но я не хочу объясняться по поводу случайных трашек, я не хочу оправдываться из-за этой глупой суки, которая по уши влюблена в меня и...

– ...Влюблена в тебя, как интересно... и что?

– И думает таким образом заполучить.

– Заполучить? Ну, пусть заполучит. Мы все свободные люди...

– Я сто раз уже сказал, я не хотел этого, я не контролировал себя... в конце концов, в тот момент мы с тобой даже не спали вместе.

– В тот момент? – Она встает со стула, подходит к шкафу, достает оттуда пачку сигарет, хотя одна и так уже лежит на столе, нервно разрывает ногтями целлофановую обертку. – А когда «тот» момент был? Когда ты пропал после вечеринки? Может быть, когда тебя в ментовку приняли? Или...

Я ее не слышу. Я сижу, уткнувшись носом в колени, и у меня перед глазами пробегают события дня. Хитпарад моих непреднамеренных попаданий. Презентация, зарезанный сериал, Дашино видео, девчонка, опять Дашино видео, снова девчонка, крупно, очень крупно. И ее запрокинутая навзничь голова не уходит из кадра. Врачи, всеобщее мельтешение, опять видео. И все этот под саундтрек Наташиного голоса. В нем уже нет негодования, ярости, минутного движения порвать все к чертям в одну секунду. Она не ждет объяснений, она требует немедленного покаяния.

Но при всем моем артистизме проблема состоит в том, что мне не в чем каяться. Я не могу придумать ничего реалистичнее правды. И все эти совпадения с вечеринкой и ментами – даже не повод поймать меня, просто кадры, которые она демонстрирует мне, чтобы я наконец понял, что это такое – истинная жертвенность. Она ждала меня, она переживала за меня, она верила мне, а все закончилось видео. И что же ей теперь делать? Что ей придумать такое, чтобы в очередной раз простить. Но меня не нужно прощать. Я было и сам уже поверил в то, какой я негодяй. Но видео все не закончилось. С него все началось. А перед глазами снова встает эта девчонка и камеры вокруг. Я в состоянии глубокого шока. Мне страшно, когда я вспоминаю съемку. И мне становится искренне жаль себя. Наташа, похоже, никогда не поймет, что по сравнению с прошедшим эфиром Даша – ничто. Вещь, не достойная обсуждения. Я так глубоко закопался в картинках с моего последнего шоу, что единственное, что может во мне вызвать сейчас Наташа, – это злость. Чувство собственницы никогда не даст ей понять, что если мне и нужно извиниться, покаяться перед одной из двух девушек, – я выберу ту, которую внесли в мою гримерку...

– ...Ты даже выслушать меня не в состоянии. Ты спрятался, тебя нет. Закрыл глаза и думаешь, что тебя не видно. Как-то все это пошловато, – говорит она.

– Ты хочешь, чтобы я упал на колени? – Я медленно поднимаю голову, смотрю прямо на нее. – Признал себя абсолютно виновным? Вымаливал прощение? Забегал вперед, заглядывал в глаза? Расплакался? Что мне еще нужно сделать, расшифруй! Я подонок, тварь, абсолютно распущенный человек... Ты это хочешь услышать? Тебе же не нужно знать правду, не нужно знать, что со мной происходит, тебе важно, чтобы тебя заставили снизойти, да? Полежать пеплом у твоих ног, и возможно, завтра... возможно, к выходным, ты снизойдешь до того, чтобы простить. А все это время я буду мучиться угрызениями совести, ждать твоих ответов на мои эсэмэс, беспробудно пить, и... употреблять наркотики. А ты не просто снизойдешь, но спасешь меня. Вытащишь из темного болота моей психики, да?

– Ты редкий экземпляр балабола. Знаешь, – она закидывает ногу на ногу, – я удивляюсь твоей способности все переиграть и перевернуть. Таким образом, чтобы виноватыми оказались все, причем дважды...

– Я ничего не переигрываю. Я рассказал тебе, как все было. Не верить – твое право. Я устал, Наташ, – потираю глаза, – я вымотался сегодня. Та девчонка меня сломала.

– Я тоже устала. От недоверия, от постоянного домысливания, от всего дерьма, что внезапно появляется вокруг тебя. Я устала заставлять себя верить, понимаешь, Андрюша?

– Хорошо, не трать силы понапрасну. Ты потрясающая женщина. – Я встаю. – Общество не простит мне того, что ты тратишь свои бесценные дни на такого мудака, как я.

Беру пакет, сую в карман сигареты. Наташа смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, хочет что-то сказать или что-то услышать. Или просто не верит, что перекрутила эмоции. До того напряжения, когда мужчина должен встать и уйти. И я сваливаю, kids. Я открываю дверь, кладу на тумбочку ключи от ее квартиры и выхожу.

– Проблема в том... – В ее голосе слышатся нотки досады, желание удержать меня этим крючком еще на секунду. Зацепить. Зачем? Она сейчас наверняка и сама не знает. – Ты все никак не определишься, кто родился вперед – ты или твое вечно уязвленное самолюбие!


– Точно, – говорю я уже из-за двери, – не могу. Пока не получается.

В подъезде меня начинает мутить. Я бросаю пакет на пол, тру виски, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и плетусь к дороге. Обессиленный и опустошенный. Уставший попадать в идиотские ситуации и еще больше уставший оправдываться. Poisoned&Trashed, одним словом. Наверное, я буду себя корить за то, что не проявил выдержку, не дал ей упиться собственным страданием. Не обнял ее колени, не прошипел, как спущенный шарик «прости, я тебя умоляю!». Но я на самом деле больше не мог поддерживать градус этих объяснений. Не захотел. Слился.

Может, действительно не судьба? Лучше разрубить сразу, чем делать сотни мелких надрезов. У меня и так почти не осталось кожного покрова...


Самоубийца

Deleiver me from reasons why

You’d rather cry I’d rather fly

The Doors. Crystal Ship


Просыпаюсь от назойливого, кажется, уже час не умолкающего телефонного звонка. Не открывая глаз, нащупываю трубку, разлепляю губы:

– Да.

– Ты еще спишь? – верещит в трубке заместитель пресс-секретаря канала Дима. – Ты еще спишь?


– Представь, сплю.

– Ты до меня с кем-то разговаривал?

– Может быть. Я не контролирую себя во сне.

– Я серьезно! – завывает он. – Тебе кто-то, кроме меня, сегодня звонил?!

– Говорю же тебе, я спал.

– Уфф, – он выдыхает, – слава богу! Ты не представляешь, что тут у нас творится!

– И что там у вас творится?

– Ты цифру знаешь вчерашнюю?

– Дим, не еби мне голову, а? Какую цифру?

– Мы вчера по Москве взяли рейтинг, – он на секунду пропадает, – ...и долю, – опять провал, – ...дцать!!!

– Круто, – бросаю, не уточняя цифр.

– Это не круто! Это вообще полный вперед, а не эфир! Порвали всех!

– Здорово,– я начинаю просыпаться. Медленно, как ржавый подшипник, в голове крутятся обрывки вчерашнего дня: видео, Даша, эфир, Наташа, снова эфир.

– Значит, действуем так! Никаких комментариев журналюгам! Все только через канал. Просто сразу переводи все звонки на меня. Или... или отключи телефон, а сам приезжай ко мне, обсудим...

– Я никуда не поеду сегодня, я устал.

– Хорошо-хорошо! Давай я к тебе приеду, и мы подумаем, что написать у тебя в блоге.

– Зачем там что-то писать?

– По поводу эфира, странный ты человек! Ты в интернет зайди! Там такой говномет всюду. На Яндексе первая новость, в блогах – лидер дня уже десять часов, на «Днях.ру» вообще с ума сошли! – Он смеется. – Знаешь, какой заголовок в пол-полосы? «Программа-убийца»!

– Какой? – провожу тыльной стороной ладони по лбу. – Что с девушкой?

– На «Эхе Москвы» сегодня все утро эти две кошелки трындели про...

– Что с девушкой, Дима?

– С кем? А... нехорошо с ней, конечно...

– ЧТО, МАТЬ ТВОЮ, С НЕЙ НЕХОРОШО? – ору я.

– Она... она умерла. Не обращай внимания, врачи сказали, серьезная болезнь сердца, ей вообще нельзя было посещать массовые мероприятия, а у нас душно в студии... Вроде к каналу никаких косяков нет с точки зрения... В общем, этим сейчас юристы наши занимаются... с родителями ее... Короче, тут главное...

Я не слышу, что он говорит. У меня начинает ломить в висках, пересыхает во рту, на лбу, на голове, на шее, повсюду моментально выступает пот, и я опять вижу ее лежащей там. Ноги в колготках телесного цвета, лицо, будто вымазанное грязным школьным мелом, и камера, рядом с ней, над ней, сбоку. Потом сверху...

– ...А мы сейчас пишем в твой блог какой-то такой вариант, а потом уже сами ситуацию берем под контроль. Показываем, как ты ее спасал, фото... Видео, там, на «Лайф.ру», рутьюбе... Сейчас вот прямо все заряжаем...

...Люди, пробивающиеся в первые ряды. Люди, позирующие на камеры, раздосадованные лица гостей, которых отвлекли от серьезной дискуссии. Потом крики редактора у меня в ухе, шум. И дверь гримерки – тудасюда. И шмыгающие в эту дверь врачи...

– Ты герой, Андрюх. Там кадр гениальный есть, когда ты ей пульс щупаешь, у тебя такие глаза-а-а-а!

«...Какие у тебя глаза... какого цвета у тебя глаза?!» Всплывает Дашино видео, потом разговор с Наташей, а этот все верещит и верещит насчет «никаких комментариев», и я бессильно выдыхаю в трубку:

– Я перезвоню...

Не успеваю прийти в себя после разговора, тут же перезванивает Ваня:

– Ты как? – вкрадчиво интересуется он.

– Вань, она умерла...

– Я знаю, мы с Антоном тут сидим....

– ВАНЯ, ОНА УМЕРЛА!!!

– Андрюх, мы...

– Мне этот мудак Хорьков звонил. – Я в сомнамбуле перемещаюсь по кухне, пытаясь найти, в каком ящике стаканы. – Этот пидар конченый. Он меня грузил комментариями, какими-то видео на «Лайф.ру». – Я запинаюсь, путаюсь в мыслях. – Они меня... он меня... Эта сука хочет, чтобы я что-то такое написал у себя в блоге...

– Дрончик, не волнуйся, отключи телефон, мы с Антоном сейчас приедем, все будет нормально...

– Что будет нормально, Ваня?! – срываюсь я. – Она умерла, понимаешь?!

– Это полный пиздец, старик. Мы тебя поддержим, не обращай ни на кого внимания. Ничего не читай, не залезай в интернет, не включай телевизор. Мы приедем через полчаса максимум.

– Ее снимали крупным планом минут пять. Никто не дернул врача в студию, Ванечка! Никто. И сегодня все эти пляски на костях... весь этот...

– Давай так, – Ваня говорит абсолютно спокойным голосом, как дрессировщик. – ты прямо сейчас нажимаешь на айфоне две кнопки вместе, потом двигаешь плашку «Отключить» и тупо ждешь нас, договорились? Сидишь, пьешь... У тебя есть что выпить?

– Не знаю... найду. – Радиус моих кругов по кухне сокращается, меня начинает трясти. Я говорю с ним как с врачом. – А когда вы приедете?

– Антон уже пошел в машину, я прыгаю следом и через двадцать минут у тебя, ок? Хочешь, поговори со мной, пока мы будем ехать.

– Не знаю... давай.

– Вчера жена рассказала, как вы с ней косяки курили. – В трубке слышится шум от перемещения предметов. – И главное, ты мне – ни гу-гу!

– Да... типа... – я наконец нахожу стакан, – типа, прости...

– Ты мне чуть семью не разрушил! – Ванино дыхание становится громче, будто он бежит. – Не поделился косяком с другом... Я уж теперь не знаю, как свою жену с тобой оставлять. – Он замолкает, соображая, чем бы еще более глупым меня отвлечь. – Слушай, тут сегодня Семисветова забегала, спрашивала тебя. На ней была футболка, кажется, без лифчика. Скажи, братик, ты ее трахнул-таки в Питере?

– Вань, – я облизываю губы, успокаиваю дыхание, – давай лучше не будем говорить, а? Я отключаю телефон.

Наливаю полный стакан виски, выпиваю залпом, практически не чувствуя, как алкоголь обжигает мне глотку. Наливаю еще. Пустой желудок предположительно должно свести, но этого не происходит. Листаю эсэмэс, а там сплошные «Просьба перезвонить Лобову», «Просьба дать комментарий», «Андрей, добрый день, я из... издания», все в таком духе. Пока отключаю телефон, он успевает дернуться от звонка абонента с неопределяемым номером. Умываюсь холодной водой, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом валюсь на диван...


«SONG TO SAY GOODBYE»

Вчера на моих глазах убили девушку. Двое молодых людей в возрасте двадцати лет и один тридцатилетний вечно кривляющийся придурок. Убивали в течение семи минут.

То есть мы не били ее руками, ногами или подручными предметами. Мы просто снимали передачу. Мы просто снимали, как умирает человек. КРУПНЫМ ПЛАНОМ. С двух камер.

Завтра на канал придут ее родители. Люди, которых я не знаю, но которые наверняка слышали обо мне. И у меня нет ни одного слова оправдания...

Я мог бы сказать им, что был единственным, кто крикнул: «Врача!» Я мог бы сказать вам, что был единственным, кто спрыгнул со сцены и сломал чертову камеру. Но теперь все это уже лишь комментарии...

Начинать надо было раньше. Как минимум год назад, когда я пришел сюда работать.

В то время, когда мы перестали следить за смыслом, и подчинили все картинке. Когда мы решили, будто окружающий мир создан лишь для того, чтобы мы не тратились на декорации. Мосты существуют, чтобы рушиться, унося вниз поезда, дома – чтобы обваливаться, оставляя нам горы трупов. Машины должны непременно попадать в «ошеломляющие аварии», самолеты – падать, а природа выходить из берегов, обрушиваться смерчами и ураганами. Да и сами люди нужны только для того, чтобы приходить в наши шоу, рассказывать о себе интимные скабрезности, и иногда... умирать в прямом эфире. Трагически, тяжело, картинно...

И главный вопрос современности: БЫЛО? Дурацкая реплика, которую ведущий адресует камерам, интересуясь, как это вышло на видео.

Все подчинено этой ебаной камере. Мы стоим за ней, вы – перед. И весь мир, кажется, сосредоточен в этом куске пластика и металла.

Нарезки, пек-шоты, крупняки, панорамы – все это льется на наши головы. Мы – это племя фанатов видео. Видеоты.

Зачем я пишу все это дерьмо? Нет, не подумайте – я все такой же циничный козел, каким был вчера. На меня не снизошло прозрение. Просто вчера на моих и ваших глазах умерла девчонка. Первую минуту, глядя на то, как она валяется без сознания, я не испытал шока. Я находился в состоянии обычной заинтересованности. А это значит, что пиздец особенно близок. Все. Точка. Конец кадра.

Следующим шагом может быть только провокация подобных инцидентов (рейтинг-то был охуительный!).

Я хочу сказать, что не могу больше. Не хочу. Не знаю, как.

Я делал это, как делают все. Ради бабок, славы и всего прочего, о чем вы мечтаете. Обычная история обычного, но тщеславного человека. Все это время я предпочитал малодушно об этом не вспоминать.

Сегодня у меня хватило духу набить это письмо в блог. (Правы те из вас, кто считает, что все это, типа, пиар. У меня и самого была такая мысль. Реально, я пишу и думаю – пиар-то будет не хилый. С этим я тоже борюсь.)

Мне страшно. Страшно так, как еще не было. Страшно потому, что я не знаю, как после этого выходить туда, где суфлеры и камеры. Еще страшнее оттого, что если я выдохну и снова окажусь в кадре, меня уже не будет. Останется кто-то третий. Тот, кто безучастно наблюдает. Тот, кого ничто не трогает.

Поэтому я ухожу. Бегу, сваливаю, дезертирую. Это уже не мое шоу. Или так: это больше не шоу.

Я делал очень популярный и очень подлый продукт. Часть вины снимается. Конечно, у меня ничего не вышло бы без вас, мои драгоценные телезрители.

Спасибо, что оставались все это время с нами. Спасибо, что оставались сами собой – циничными и равнодушными ублюдками. Другие бы подобное дерьмо смотреть не стали, вы уж мне поверьте.

Я свалил.

PS: Не надеюсь и не пророчу прихода на мое место людей более чистых и более НОРМАЛЬНЫХ. Придут пока неведомые нам упыри, гораздо хуже нас. Впрочем, какая разница? Видеоты – это не диагноз, это поколение.

В какой-то момент что-то пошло не так, и это напрягает. Желаю вам помусолить мой пост в течение недели и переключиться на что-то еще более блядского содержания.

На то, что доставляет...

Kisses,

AM
– Kisses... тоже мне, – криво усмехнулся Антон, еще раз пробежал глазами по экрану ноутбука и закусил нижнюю губу. – И когда ты это успел написать?


– Пока вас ждал.

– Ты это завтра... собираешься? – вкрадчиво поинтересовался Ваня.

– Я это уже опубликовал, – тушу сигарету, – в своем блоге. Полчаса назад. Уже сто комментариев, если интересно.

– Да. – Антон встает и принимается маршировать по комнате. – Ты понимаешь, что такие вещи нельзя делать на горячую голову?

– Еще и не совсем трезвую, – дополняю я.

– Я не буду тебе говорить про то, как я несся сюда, про то, что мы с Антоном приготовили душеспасительную речь.

– Вань, спасибо и простите. Я... я, правда, больше не могу.

– Количество потоков говна, которое польется на наши головы со всех сторон ты, конечно, оценил?

– Ему похуй, Вань, – пожимает плечами Антон, – он же играет, как обычно. Для него это такой красивый финал. Как там, Дрончик, ты говоришь? «Нужно уйти на пике, как...

– ...как Джамирокуай». – Я пробую изобразить улыбку. – Это не игра, Тох. К сожалению.

Мы сидим молча. Я развлекаю себя, пуская стеклом часов солнечные зайчики в лицо Ване. Антон наливает себе кофе, отвечает на телефон и сваливает в ванную.

– И что дальше думаешь делать? – прерывает неловкую паузу Ваня.

– Дальше? – я пожимаю плечами. – Хочу начать нового себя. – И добавляю шепотом: – Уже не здесь...

– Что? – Ваня дергает плечами. – Ты это... Ты сейчас хорошо соображаешь?

Я киваю.

– Можно вопрос? А... а Наташа?

– Наташа...

– У тебя с ней все в порядке?

Я смотрю на часы, поднимаюсь с дивана, захожу к себе в кабинет, беру бумажник, пропуск и очки.

Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат