Тактика сопоставления - Сборник статей участников IV международной научной конференции 25-26 апреля 2008 года Челябинск...


Тактика сопоставления

опирается на прием сопоставления. Сопоставление фактов, событий, результатов, прогнозов воспринимается адресатом как убедительные аргументы. В исследованных материалах параметрами сопоставления являются, прежде всего, темпоральные отношения

Before

September

11

terrorism was viewed as something ugly, but you lived with it. Saddam Hussein was viewed as something ugly, something that was for the Iraqi people to take care of.

After September 11

, terrorism looked different. Saddam Hussein, who played with terrorists, and had weapons of mass destruction, looked much more threatening to United States than just to his own people; реже – пространственные But that goes for British and American nuclear weapons as well.

This country

has lots of nuclear weapons and

the United States

has nuclear weapons.

Отметим, что политический дискурс в целом характеризуется тем, что большая часть высказываний недоказуема: она не подлежит проверке на истинность. Цель аргументации как основной действующей силы политического дискурса состоит в том, чтобы представить истинными высказывания отправителя. Поэтому аргументация относится к тем способам организации политического дискурса, которые обеспечивают его максимальную результативность, заключающуюся в оказании запланированного воздействия на аудиторию.


Список литературы



  1. Бокмельдер, Д. А. Стратегии убеждения в политике: анализ дискурса на материале современного английского язык: автореф. дис. … к.ф.н. [Текст] / Д. А. Бокмельдер. - Иркутск, 2000. – 23с.

  2. Иссерс, О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи [Текст] / О. С. Иссерс. - М.: КомКнига, 2006. – 288с.

  3. Паршина, О. Н. Российская политическая речь: Теория и практика. [Текст] / О. Н. Паршина // Под ред. О.Б. Сиротининой. Изд. 2-е, испр. и доп. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – 232с.

  4. Самарина, И. В. Прагмалингвистическое исследование речевой деятельности политиков по коммуникативным стратегиям «создания круга своих и круга чужих» [Электронный ресурс] / И. В. Самарина // Режим доступа: http://vestnik.ssu.samara.ru/gum/2006web8/yaz/Samarina.pdf, свободный.

  5. Юдина, Т. В. Дискурсивное пространство политической речи. [Электронный ресурс] / Т. В. Юдина // Режим доступа: http://www.russcomm.ru/rca_biblio/yu/yudina.shtml, свободный.

М.В. Димитренко

Волгоград, Россия

МЕТАЯЗЫКОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЭТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА ХХ В.


В изучении рефлексивного аспекта творчества внимание, как правило, уделяется допредметному уровню самосознания и самоанализа (Я.А. Пономарев, И.Н. Семенов, С.Ю. Степанов и др. ), однако не менее важным является его отражение в самом продукте деятельности (например, в стихотворном тексте). Создавая поэтическое произведение, автор не столько выбирает речевую стратегию, сколько создает закрепленный во времени и относительно завершенный фрагмент коммуникативной реальности. Именно поэтому в поэзии одним из важнейших текстовых уровней становится рефлексия, которая может иметь как имплицитный, так и эксплицитный характер. В последнем случае степень ее участия в создании произведения возрастает настолько, что она сама становится вектором творческого процесса.

Поэтическая рефлексия – один из показателей взаимовлияния текста, его автора и читателя. Развитие этих отношений циклично (в силу того, что читатель, как правило, представлен множеством субъектов, в разное время участвующих в ситуации общения) и в то же время непредсказуемо. Это приводит к тому, что автор вербализует те или иные психологические нюансы творческого процесса, открывая адресату внутреннюю сторону своей деятельности. Рефлексия может касаться стилистических аспектов (как например, в «Слове о полку Игореве»), перспектив взаимодействия текста и читателя (как в послании А.Д. Кантемира «К стихам моим», в стихотворении Е.А. Баратынского «Мой дар убог, и голос мой негромок…» и др.), проблем творческого потенциала произведения и его связи с автором (стихотворение А.С. Пушкина «Труд», написанное вскоре после окончания «Евгения Онегина») и т.д. Часто в фокусе поэтической рефлексии оказывается конфликт автора и языка при создании текста (один из самых ярких примеров – стихотворение А.А. Фета «Невыразимое»).

Коммуникативно-прагматическое пространство поэтического дискурса ХХ в. строится по принципу уравновешивания ролей автора и читателя в освоении текста, однако поэт с целью создания успешной ситуации общения вынужден не только совмещать рефлексивные модели «я – текст», «я – адресат», «текст – адресат», но и трансформировать их согласно своему замыслу. Отсюда исходит необходимость аналитического и аксиологического подходов к словесному материалу произведения. Сходные процессы наблюдаются и в стихийной речи. Обычный носитель языка в поиске подходящего оформления своих мыслей часто использует рефлексивы, т.е. «метаязыковые комментарии по поводу употребления актуальной единицы в естественной речи» [Вепрева 2002: 217]. Относительно объекта нашего исследования можно говорить о поэтических рефлексивах, которые направлены не столько на конкретную лексему, сколько на слово как факт языка и средоточие творческой энергии.

Ядром вербализации поэтического рефлексива в большинстве случаев выступает лексема слово, причем посредством контекста создается максимально широкий диапазон ее лексико-семантических вариантов.

В рефлексивной модели «текст – адресат» реализуется аксиологическая характеристика речевой деятельности: Всего прочнее на земле печаль / И долговечней –

царственное Слово

[Ахматова 1998: 368]; Осквернили

пречистое слово, /

Растоптали

священный глагол

[там же: 389]. В приведенных выше примерах авторская интенция осуществляется не только при помощи употребления прилагательных с мелиоративной семантикой, но и посредством акцентуации лексемы слово, написанного с прописной буквы. Для данной рефлексивной модели характерно использование слов категории состояния, безличных предложений (Но

слово низводить – до свеклы кормовой

– / Честнее с головой Орфеевой – менады! [там же: 448]. Осознание автором реальных закономерностей использования языка сквозь призму рефлексии мотивирует существование поэтического дискурса, в котором главной является социальная установка: Да, есть

слова

, что жгут, как пламя, / Что светят вдаль и вглубь – до дна, / Но их подмена

словесами /

Измене может быть равна [Твардовский 1989: 181]. В данном случае при помощи ряда средств (контекстуальных антонимов слова – словеса, столкновения паронимов подмена – измена) адресат получает сведения о ценностной системе координат, которой он должен руководствоваться в своем речевом поведении.

В рамках рефлексивной модели «я – текст» актуализируется когнитивный аспект словоупотребления: Я

слово

позабыл, что я хотел сказать. / Слепая ласточка в чертог теней вернется. / На крыльях срезанных, с прозрачными играть. / В беспамятстве ночная песнь поется [Мандельштам 1991: 119]. Содержание поэтических рефлексивов в подобных текстах чаще всего составляют личные местоимения первого лица, которые указывают на субъект творческой деятельности, и глаголы, употребляемые для создания метафорической ситуации взаимодействия субъекта со словом или текстом (…

выпадет

, может быть,

мне

, / как в самом начале земного / движенья – с мечтой о творце – / такое же

ясное слово

/

поставить в недальнем конце

[Бродский 1999: 149]; Не для того ли мне поздняя зрелость, / Чтобы, за сердце схватившись,

оплакать

/ Каждого

слова сентябрьскую спелость

[Тарковский 1998: 269] и др.).

До сих пор мы рассматривали отдельные случаи функционирования поэтических рефлексивов, однако в поэзии ХХ в. часто встречаются произведения, которые полностью представляют собой метатекст (А.А. Ахматова «Творчество», М.И. Цветаева «Разговор с гением», А.А. Тарковский «Словарь» и др.). Рассмотрим один из таких текстов – стихотворение И.А. Бродского «Мои слова, я думаю, умрут…» в аспекте теории рефлексии Ю.С. Степанова и И.С. Семенова, которые определяют ее как «переосмысление и перестройку субъектом содержаний своего сознания, своей деятельности, общения, т.е. своего поведения, как целостного отношения к окружающему миру» [Степанов, Семенов 1985]. Исследователи выделяют пять фаз рефлексии, на протяжении которых происходит преобразование восприятия агенсом его деятельности. Стихотворение И.А. Бродского показательно в этом отношении тем, что субъект метатекста проходит все эти стадии. Попытка схематизировать содержание рассматриваемого поэтического произведения ни в коей мере не может претендовать на анализ его концептуального и эстетического содержания. Цель такого подхода к тексту – проследить динамику рефлексирующего сознания автора на вербальном уровне и выявить принципы соотношения психологических и языковых явлений творчества.

Первый этап рефлексии – «актуализация смысловых структур “я” при вхождении субъекта в проблемно-конфликтную ситуацию и при ее понимании» [Степанов, Семенов 1985] – отражен в начальной строке:

Мои слова, я думаю, умрут…

[Бродский 1999: 156]. Анализируя результат своей деятельности, автор осознает противоречие, возникающее между ценностными требованиями к поэтическому произведению и реальностью.

На втором этапе рефлексии происходит исчерпание актуализировавшихся смыслов: … и время улыбнется, торжествуя, / сопроводив

мой безотрадный труд

/

в

соседнюю

природу неживую

[там же]. Низкая оценка жизнеспособности продуктов своего труда выражается в употреблении лексем, в семантическую структуру которых входит сема ‘смерть’.

Завершающая стадия рефлексивного «самоуничтожения» (третий этап рефлексии) выражается в дискредитации начальной смысловой опоры «вплоть до полного обессмысливания в контексте обнаруженных субъектом противоречий» [Степанов, Семенов 1985]: В былом, в грядущем, в тайнах бытия, / в пространстве том, где рыщут астронавты, / в морях бескрайних – в целом мире

я

/

не вижу для себя уж лестной правды

[Бродский 1999: 156]. Ключевая лексическая микроструктура данного катрена, расположенная в сильной финальной позиции, служит маркером окончания третьего этапа рефлексии.

Рематическая доминанта текста в последнем четверостишии, нарушающая линейное развертывание стихотворения, обозначает качественно новый этап рефлексии автора – «инновацию принципов конструктивного преодоления … противоречий через осмысление целостным “я” проблемно-конфликтной ситуации и самого себя в ней как бы заново» [Степанов, Семенов 1985]. Такое переосмысление в тексте выражается в замене именования субъекта (от местоимения я автор переходит к обобщенному слову поэт):

Поэта долг – пытаться единить / края разрыва меж душой и телом.

/ Талант – игла. И только голос – нить. / И только смерть всему шитью – пределом [Бродский 1999: 156].

Пятый этап, т.е. «реализация … заново обретенного целостного смысла через последующую реорганизацию содержаний личного опыта и действенное, адекватное преодоление противоречий проблемно-конфликтной ситуации» [Степанов, Семенов 1985] остается за пределами собственно текста, но тем не менее подразумевается им, т.е. имплицирован. Афористически сжатое обозначение программы проектируемой деятельности в последней строфе определяет перспективы развития авторского творчества. Это позволяет сказать, что цель рефлексии субъекта, этапы которой закреплены в стихотворении, достигнута.

Таким образом, метатекстовые фрагменты поэтического дискурса ХХ в. являются пространством, в котором рефлексия не только объединяет в одну коммуникативную ситуацию автора, текст и читателя, но и направляет творческую деятельность поэта.

Список литературы



  1. Ахматова, А. А. Ветер лебединый: Стихотворения и поэмы [Текст] / А. А. Ахматова. – М.: ЭКСМО-Пресс, 1998. – 512с.

  2. Бродский, И. А. Письма римскому другу: Стихотворения [Текст] / И. А. Бродский. – М., 1999. – 215с.

  3. Вепрева, И. Т. Что такое рефлексив? Кто он, homo reflectens? [Текст] / И. Т. Вепрева // Известия Уральского государственного университета. – 2002. – № 24. – С. 217-228.

  4. Мандельштам, О. Э. «Полон музыки, музы и муки…»: Стихи и проза [Текст] / О. Э. Мандельштам. – Л., 1991. – 142с.

  5. Степанов, С. Ю. Психология рефлексии: проблемы и исследования [Электронный ресурс] / С. Ю. Степанов, И. Н. Семенов // Режим доступа: http://www.psyfaq.ru/articles/ill/ss.html. 1985, свободный.

  6. Тарковский, А. А. Белый день: Стихотворения и поэмы [Текст] / А. А. Тарковский. – М.: ЭКСМО-Пресс, 1998. – 384с.

  7. Твардовский, А. Т. Стихотворения и поэмы [Текст] / А. Т. Твардовский. – М., 1989. – 315с.

  8. Цветаева, М. И. Просто – сердце…: Стихотворения и поэмы [Текст] / М.И. Цветаева. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1998. – 464с.

А. В. Дрожащих

Тюмень, Россия

ТЕКСТ ГОДОВОГО ОТЧЕТА КАК НОСИТЕЛЬ
НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ


В международной деловой практике большую роль играют отчетные документы, среди которых особый интерес представляют годовые отчеты (ГО) в силу своего стилистического, структурно-композиционного и функционального своеобразия. Текст ГО ориентирован на решение разнообразных коммуникативных задач, главной из которых является информирование заинтересованных организаций и частных лиц (акционеры, клиенты, инвесторы, общественность) об итогах хозяйственной деятельности компании за календарный год. Текст ГО также выполняет важную PR-функцию, связанную с конструированием позитивного образа компании в глазах профессионального сообщества и широкой общественности, и ряд других функций (просветительская функция, организационно-директивная функция и др.). Следует отметить, что при решении коммуникативных задач тексты данного жанра сохраняют свою национально-культурную специфику, которая достаточно четко проявляется в исследуемых нами англоязычных и русскоязычных текстах ГО банковских учреждений.

Базовым культурным параметром, который находит отражение в текстах рассматриваемого типа, выступает принцип «индивидуализм – коллективизм» [Тер-Минасова 2007: 117]. Именно этот принцип в определенной степени предопределяет специфику общей организации подачи деловой информации в ГО банковских учреждений и выбор языковых средств в конкретной коммуникативной ситуации. Так, в русскоязычных ГО банковских учреждений повествование, как правило, ведется от лица банковского учреждения, которое фигурирует в тексте под своим корпоративным названием (Запсибкомбанк ОАО, банк «Кредиттраст», Газпромбанк и т.д.). Одним из объяснений этого явления может быть коллективизм русского менталитета, в рамках которого успех воспринимается как плод коллективных усилий, а результаты совместной деятельности предполагают обязательность коллективной ответственности. В отличие от русской традиции, где личность растворена в коллективе, в рассматриваемых англоязычных ГО подача деловой информации осуществляется не только от имени банка как некоего института, но и от лица сообщества индивидуальных сотрудников банковского учреждения посредством личного местоимения 1 лица множественного числа ‘we’. Данный подход придает излагаемым в отчете фактам более личностный оттенок и позволяет сократить дистанцию между банковским учреждением и потребителем отчетной информации. Например: На рынке драгоценных металлов Газпромбанк работает с 2000 года [Газпромбанк 2001: 15]; We achieved considerable momentum in all of our basic businesses in 1992 [The Bank of New York 1992: 5].

Культ индивидуума и уважение к интересам и потребностям отдельного человека, характерные для западного миропонимания, отражаются в англоязычных ГО с помощью разнообразных языковых средств. К числу таковых можно отнести глагол to customize, а также словосочетания типа individual solutions, customized products, tailor-made services for each customer и т.д. Например: We customize our services and provide clients with the truly individual solutions they are looking for [UBS 1999: 27]. Хотя подобные речевые формулы постепенно проникают в русскоязычные ГО, в данной сфере деловой коммуникации при наименовании клиентуры активно используются собирательные (абстрактные) существительные в связи с ориентацией российских банков на обслуживание коллективных, а не индивидуальных интересов клиентов и отношением к потребителям банковских услуг как к общей недифференцированной массе. Например: В целях развития клиентской базы Банк постоянно внедряет новые специализированные продукты для крупного и среднего бизнеса [Газпромбанк 2001: 10]; Вклады населения остаются основой ресурсной базы Запсибкомбанка [Запсибкомбанк 2004: 9].

Авторитарность и повышенное внимание к вопросам социальной иерархии в плане “superiority/inferiority” – отличительные особенности вертикального типа культуры - также находят широкое проявление в русскоязычных текстах ГО банковских учреждений. Для данной сферы деловой коммуникации характерна недостаточная толерантность к представителям нижних слоев общества и лицам с особым социальным статусом. Так, в разделе ГО, посвященном благотворительной деятельности банковских учреждений, находим типичные для русского бюрократического стиля речи прямые и категоричные номинации типа бедные, слепые, престарелые, инвалиды-колясочники, дети-сироты и т.д. В ряде случаев допускается противопоставление различных социальных слоев населения по линии статусности. Например: Карта рассчитана на ту категорию населения, которая имеет небольшие сбережения и не может позволить себе более дорогой карточный продукт, эмитируемый Запсибкомбанком (Visa Classic или Visa Gold) [Запсибкомбанк 2001: 15]. Подобные высказывания, которые не способствуют созданию атмосферы взаимного уважения и сотрудничества между банком и отдельными группами контрагентов, свидетельствуют о лакунарности западных коммуникативных категорий “tolerance”и “political correctness” для русского коммуникативного сознания [Стернин 2002: 23]. В англоязычных ГО, напротив, распространены эвфемизмы типа disadvantaged people и individuals in need, которые не обладают дискриминационным потенциалом, намекая на предмет речи, но не называя его конкретно. Характерным примером может служить английское слово “disabled”, в котором признак «искалеченный» вытесняется признаком «лишенный какой-либо возможности» в отличие от русского лексемы с аналогичным значением «инвалид», где указанный признак уничижительного характера выражен эксплицитно.

Интересно, что западные и российские культурные стереотипы проявляются в рассматриваемом жанре и в специфике номинаций представителей высших слоев социума. В западном понимании это конкретные состоятельные потребители банковских услуг (high-net-worth individuals, affluent customers), в то время как для российского банковского сообщества таковыми выступают абстрактные V.I.P.-персоны - представители власти и бизнес-элиты. Англоязычная аббревиатура V.I.P. в силу абстрактности и непрозрачности внутренней формы позволяет подчеркнуть существенную дистанцию власти в российском обществе и активно используется в русскоязычном банковском дискурсе для создания образа недоступного и уверенного в себе человека-победителя, указывая на его особый элитарный статус. Например: Заинтересованность в каждом клиенте – основное условие работы с V.I.P.-клиентами [Запсибкомбанк 2004: 25]. Вообще говоря, престижность и элитарность играют важную роль именно в русскоязычных ГО банковских учреждений. В частности, ссылки на престижность банковского продукта представляют собой скрытую рекламу этого продукта и попытку косвенного воздействия на эмоциональную сферу потенциального потребителя банковских услуг через различные каналы влияния (демонстрация уровня состоятельности, принадлежность к определенной социальной группе и т.д.). Например: Карточки Запсибкомбанка – обязательный атрибут жизни [Запсибкомбанк 2004: 3].

Как показывает анализ, отбор языковых средств в тексте русскоязычного ГО банковских учреждений также в известной мере происходит с учетом их «престижности». Примером, подтверждающим этот тезис, могут служить иноязычные заимствования, представленные в текстах рассматриваемого типа главным образом англо-американской экономической и собственно банковской специальной лексикой (риск-менеджмент, чиповый продукт, скоринговая модель, маржа, бэк-офис, волатильность рынка, дилинговая система, маркет-мейкер, фьючерсные операции, кросс-курс, инсайдер и др.) и модными англоязычными клишированными речевыми формулами типа бизнес-партнер, аттрактивный имидж банка, корпоративный дух и др. В связи с высоким статусом западных стран в сфере экономики и банковского дела англоязычной терминологии предписывается оттенок престижности, и это обстоятельство, а также общая ориентация на Запад, свойственная русской культурной традиции, не в последнюю очередь объясняют широкое употребление англицизмов в вышеназванной сфере русской деловой речи. Использование англоязычной лексики (в том числе и в оригинальном правописании) в русскоязычных ГО банковских учреждений, по-видимому, преследует цель подчеркнуть актуальность рассматриваемой в отчете тематики и продемонстрировать респектабельность и «продвинутость» российского банковского учреждения и его способность поддерживать контакт с контрагентами на метаязыке современного международного банковского сообщества. Например: В октябре 2003 г. Банк провел в Европе roadshow выпуска сертификатов участия в займе [Банк “Петрокоммерц» 2003: 29]. Проникновение англицизмов в русскоязычный банковский дискурс наблюдается и в области антропонимии. Действительно, названия многих российских банков (Банк “Кредиттраст”, Уралприватбанк, ИБГ “Никойл” и др.) и банковских продуктов (Quick-Брокер, DiasoftDepo и т.д.) включают элементы англоязычного происхождения, что, по мнению российских банкиров, является немаловажным для создания привлекательного образа банковского учреждения в сознании адресата.

Таким образом, проведенный анализ показал, что тексты англоязычных и русскоязычных ГО банковских учреждений обладают национально-культурной спецификой и поэтому могут рассматриваться как ценный источник национально-культурной информации. Национально-культурные особенности данного типа текстов проявляются как на лексическом, так и на грамматическом уровне, отражая картину мира, шкалу ценностей и стереотипы коммуникативного поведения западной и русской лингвокультурной общности.

Список литературы



  1. Стернин, И. А. Коммуникативное сознание, коммуникативное поведение и межкультурная коммуникация [Текст] / И. А. Стернин // Межкультурная коммуникация и проблемы национальной идентичности / Под ред. Л. И. Гришаевой и Т. Г. Струковой. – Воронеж: Воронежский государственный университет, 2002. - С.21-28.

  2. Тер-Минасова, С. Г. Война и мир языков и культур [Текст] / С. Г. Тер-Минасова. – М.:АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – 286с.

О.Л. Заболотнева

Челябинск, Россия

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЛЕКЦИИ


Одной из содержательных характеристик лекции является её научность, поэтому, необходимо, на наш взгляд, обратиться к языку научной прозы и выявить понятия: язык, стиль, жанры научной прозы, стиль лекции.

Под литературным языком понимается «реально существующий язык, главное средство устной и письменной коммуникации в основных сферах общения (особенно на «престижном уровне») [Орлов 1991: 44]. Литературный язык характеризуется многообразием функций и используется как образец, эталон, которому стремятся подражать. Это язык образованных кругов общества, а значит это язык образовательного пространства вуза.

Стиль научной прозы оформляется как разновидность литературного языка в связи с теми конкретными задачами, которые наука ставит перед собой. Функциональный стиль научной речи относится к числу тех типично книжных стилей, для которых характерна ярко выраженная ориентация на письменную форму. Ориентация эта проявляется и в отборе лексики, и в грамматическом строе текста. Преимущественно письменное бытование во многом определило и стандартный набор грамматических моделей, речевых клише и целых блоков, которые используются в любом научном тексте [Славгородская 1985: 16].

Научный стиль любого литературного языка, несмотря на внутреннюю дифференциацию, монолитен и однороден. К научному стилю можно отнести следующие типы текстов: 1) академические тексты, представленные следующими жанрами: монография, статья, диссертация, тезисы и т.д.; 2) информационно-реферативные научные тексты (жанры: реферат, аннотация и т.д.); 3) справочно-энциклопедические научные тексты (жанры: энциклопедия, словарь, справочник); 4) научно-оценочные тексты (жанры: рецензия, отзыв и т.д.) 5) научно-учебные тексты (жанры: учебник, учебные пособия, лекция); 6) научно-инструктивные тексты (жанры: методики, программы и т.д.) 7) научно-деловые тексты (жанры: патент, нормаль, отчёт, постановление) [Троянская 1989: 23].

Написанные тексты научного доклада, лекции, научного реферата являются канонизированными образцами научного стиля и имеют свои специфические стилистические особенности (композиционно-смысловые и синтаксические). При простом чтении научного доклада перед аудиторией возникают многочисленные дополнительные моменты – прежде всего прагматического характера. В ситуации, характеризующейся наличием реальной аудитории, несмотря на преимущественно односторонний характер общения, научная речь обретает такие свойства как обращённость, подчёркнуто личностный характер, установка на такое оформление речи, при котором был бы достигнут не только собственно прагматический (убеждение аудитории), но и эстетический эффект (удовлетворение, которое аудитория получает от самой формы доклада, от логики выдвигаемых положений, от красоты и элегантности положений, от красоты и элегантности доказательств), а при наличии указанных реакций аудитории – заметное форсирование речи [Наер1985: 13].

Язык науки (язык научных текстов) характеризуется логичностью изложения материала, преобладанием композиционно-речевой формы рассуждение [Питина 1991: 56].

Наиболее характерным для стиля лекции являются слова в основных предметно-логических значениях. В этом стиле слова редко используются в переносных и других контекстуальных значениях. Образность, как правило, не свойственна стилю лекции. Поэтому в ней редко можно встретить метафоры, метонимии, гиперболы, сравнения и другие средства создания образности. Однако это не значит, что в лекциях вообще не встречается образная речь.

Наиболее характерными чертами стиля лекции является синтаксическая организация предложений и выбор лексики. Отбор лексики в стиле научной прозы подчиняется одной основной задаче: адекватно донести до читателя (или слушателя) описываемое явление в многообразии признаков, характеризующих это явление. Поэтому слова, используемые для выражения мысли в научной прозе, имеют одно, обычно ведущее, предметно-логическое значение [Гальперин 1981: 423].

Названные требования к стилю лекции определяют его языковой облик. Лексику научной речи составляют три основных пласта: общеупотребительные слова, общенаучные и термины. К общеупотребительной лексике относятся слова общего языка, которые наиболее часто встречаются в научных текстах. Общенаучная лексика – второй пласт научной речи. Если весь лексикон научного стиля представить в виде концентрических кругов, то внешний круг составит общеупотребительная лексика, внутренний – общенаучная лексика. Третий пласт лексики научного стиля – терминология. Это ядро научного стиля, последний, внутренний круг. Термин воплощает в себе основные особенности научного стиля и точно соответствует задачам научного общения [Солганик 2000: 186].

В исследованиях, посвящённых публичной речи, подчёркивается необходимость введения в устное выступление экспрессивно-эмоциональных элементов как одного из важнейших условий его наиболее эффективного восприятия. «Изгнать эмоции из устного выступления практически невозможно… Публичная лекция – разновидность речевого действия, в структуре которого в равной мере важны элементы рационального и элементы эмоционального» [Нистратова 1985: 87].

В стиле лекции образность – необязательное вспомогательное средство. Образность в лекции – это средство проявления индивидуальной манеры изложения, которое само по себе не является обязательным. Образность обычно усиливает, оттеняет уже аргументированную логически мысль.

Подобное изложение придает речи наглядность, красочность, конкретность, оно усиливает интерес, привлекает внимание, сокращает путь к сознанию. Внимание слушателей устойчивее, если оно связано с чувствами, с картинностью подачи материала. А воздействие на слушателей средствами образности и есть один из важнейших элементов эмоционального воздействия. Наглядность, образность делают рассказываемое лектором как бы частью личного опыта.

За ученым сохраняется право на сопоставление двух планов мышления, т.е. на иллюстративное сравнение или метафору. Предубеждение ко всякой образной речи на кафедре, как якобы к неуместной фальши и безвкусице, нельзя признать обоснованным.

Внутренняя наглядность особенно важна в области общественных наук, политических знаний, где возможности внешней наглядности (опыт, эксперимент, макет) ограничены.

Владение речью, речью образной – важный элемент культуры человека вообще и лектора в особенности.

Список литературы



    1. Гальперин, И. Р. Текст как объект лингвистического исследования [Текст] / И. Р. Гальперин. – М.: Наука, 1981. – 138 с.

    2. Наер, В. Л. Уровни языковой вариативности и место функциональных стилей [Текст] / В. Л. Наер // Научная литература. Язык, стиль, жанры : сб. ст. / редкол. : Л. И. Зильберман [и др.] – М. : Наука, 1985. – С. 3-15.

    3. Нистратова, С. Л. Синтаксические средства выражения адресованности в устной научной речи [Текст] / С. Л. Нистратова // Научная литература. Язык, стиль, жанры : сб. ст. / редкол. : Л. И. Зильберман [и др.] – М. : Наука, 1985. – С. 81-98.

    4. Орлов, Г. А. Современная английская речь [Текст] : учеб. пособие для вузов по специальности «Англ. яз. и лит.» / Г. А. Орлов. – М. : Высш. шк., 1991. – 240 с.

    5. Питина, С. А. Реализация условных смысловых отношений в языке английской научной литературы [Текст] : дис. … канд. филол. наук / Питина Светлана Анатольевна. – Л., 1991. – 186 с.

    6. Славгородская, Л. В. Взаимодействие устной и письменной речи в сфере научного знания [Текст] / Л. В. Славгородская // Научная литература. Язык, стиль, жанры : сб. ст. / редкол. : Л. И. Зильберман [и др.] – М. : Наука, 1985. – С. 16-31.

    7. Солганик, Г. Я. Стилистика текста [Текст] : учеб. пособие / Г. Я. Солганик. – Изд. 2-е. – М. : Флинта : Наука, 2000. – 256 с.

    8. Троянская, Е.С. Обучение чтению научной литературы [Текст] / Е.С. Троянская : учеб. пособие. – М. : Наука, 1989. – 272 с.

М.А. Занина

Челябинск, Россия

МЕТАФОРА В НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ


Метафора (греч. μεταφορά - «перенос»), определяемая со времён Аристотеля как “троп или фигура речи, перенесение свойств одного предмета (явления) на другой на основании общего признака или образное выражение” уже более двух тысячелетий продолжает находиться в центре внимания философов и языковедов, однако изучение метафоры в последние десятилетия XX века характеризуется переходом на качественно новый уровень. В центре внимания ученых вместо стилистических характеристик метафоры оказались ее когнитивные и смыслообразующие функции и возможности.

В то время как на протяжении ХХ века многие лингвисты считали метафору неуместной в научном стиле, сегодня большинство ученых приходят к пониманию, что метафора не просто поэтическое изобретение или риторическое украшение, но способ мышления поведения в мире. Не только наша повседневная, но и научная концептуальная система глубоко метафорична по своей природе [Плисецкая 2007].

Таким образом, с точки зрения современной лингвистики, метафора выступает не только как средство создания образности речи, но и как средство, обладающее функцией конструирования и передачи новых смыслов.

Метафора – один из основных приемов познания объектов действительности, их наименования, создания художественных образов и порождения новых значений. Она выполняет когнитивную, номинативную, художественную и смыслообразующую функции. Изучение метафоры в рамках когнитивной лингвистики и психолингвистики показало, что метафора – не только элемент языка, но и «универсальный познавательный механизм, способ осознания мира» [Шитикова 2002: 19], поскольку она «обладает свойством «навязывать» говорящим на данном языке специфический взгляд на мир» [Телия 1996: 288].

Метафора распространена во всех жанрах речи, предназначенных для воздействия на эмоции и воображение адресата. Порожденная воображением, метафора всегда – прямо или косвенно – соотнесена с действительным миром.

Метафора углубляет понимание чувственно воспринимаемой реальности, но не уводит за ее пределы. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы мыслим и действуем, метафорична по самой своей сути, поэтому наше мышление, повседневный опыт и поведение в значительной степени обусловливаются метафорой. Современные тенденции, опираясь на результаты исследований в области когнитивной, лингвистики, определяют метафору как средство мыслительной деятельности, согласно которым она является одной из форм концептуализации когнитивного процесса, результатом которого является формирование новых понятий. Сегодня метафору считают не каким-то «случайным феноменом, нарушающим условия истинности, но когнитивным инструментом, который модернизирует конвенции и открывает новые перспективы» [Лакофф 1987: 17]. Лингвисты постоянно обращаются к проблеме метафоры, что объясняется чрезвычайной сложностью, неоднородностью и многослойностью данного явления. Среди языковых единиц, подлежащих исследованию в рамках когнитивной теории, метафора и описание ее конкретных моделей в различных видах дискурса занимает существенное место. Современная когнитивистика рассматривают метафору как инструмент познания, структурирования и объяснения действительности.

Метафора пронизывает человеческое мышление и, следовательно, человеческий язык в целом. Человек не только выражает свои мысли при помощи метафор, но и мыслит метафорами, познает при помощи метафор тот мир, в котором он живет, а также стремится в процессе коммуникативной деятельности преобразовать существующую в сознании адресата языковую картину мира. При изучении процесса мышления и отображения его в языке этот вопрос нельзя оставить без внимания. Метафора играет большую роль в языке в целом и неизбежно имеет существенное значение для процесса научного описания явлений и предметов действительности.

Научный язык, в отличие от обыденного, считается формализованным и более точным. Использование метафоры в языке науки, казалось бы, дисгармонирует со многими параметрами научного дискурса, например, противоречит основным требованиям, предъявляемым к научной терминологии - четкости номинации, т.е. соответствия термина понятию и его однозначности. Как отмечает А. Ричардс: «На протяжении истории риторики метафора рассматривалась как нечто вроде удачной уловки, основанной на гибкости слов, как нечто уместное лишь в некоторых случаях и требующее особого искусства и осторожности. Короче говоря, к метафоре относились как к украшению и безделушке, как к некоторому дополнительному механизму языка, но не как к его основной форме». Но, как отмечает Н.Д. Павлова, «в области изучения языка и речи в последние приблизительно полтора десятилетия наметилась знаменательная эволюция: язык и речь, долгое время отрывавшиеся от контекста общения, стали рассматриваться не изолированно, а в рамках того взаимодействия, которое они обслуживают». Возникает новый объект исследования и, как следствие, новое понятие — дискурс, который в Большом энциклопедическом словаре «Языкознание» определяется как «связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами» и как «речь, "погруженная в жизнь"». Важно отметить, что такой текст нельзя оторвать от своего контекста, от «жизни, в которую он погружен» — поэтому «дискурс изучается совместно с соответствующими "формами жизни"». И такая «форма жизни», как наука представляет особый интерес. Наличие в текстовой ткани научного произведения фрагментов, организованных по принципу содержательного уплотнения, свидетельствует о том, что речемыслительная шлифовка нового знания осуществляется на основе не только строго логического развития мысли, но и эмоционально-экспрессивного речеведéния.

М.Н.Кожина считает естественным «вторжение» в нормативную для научного стиля отвлеченно-обобщенность и строгую логичность своеобразной экспрессивности, эмоциональности и даже образности, без которых научная речь не достигала бы своей цели, а автор не убедил бы читателя в истинности своей точки зрения. Одной из ярчайших особенностей современных научных текстов является широкое использование метафор, сравнений и прочих художественных тропов и фигур. Метафоризация и тропеическое мышление – неотъемлемая составляющая научного мышления и научного дискурса. Обращение к изучению «реального» языка науки сделало бесспорным факт наличия в нем значительной доли метафорических по своему содержанию и происхождению терминов и высказываний. Метафоры организуют концептуальную систему и задают целостное видение какой-либо предметной области.

Такой поворот связан с тем, что образ и образное мышление стали считаться высшим достижением человеческого интеллекта и обязательным компонентом творчества, в том числе и научного. В метафоре они находят свое языковое воплощение, а научное познание и научный текст немыслимы без явных и неявных образов.


Список литературы

1. Лакофф, Дж. Искусство метафоры [Текст] / Дж. Лакофф. – М.: 1987. – 17с.

2. Плисецкая, А. [Электронный ресурс] / А. Плисецкая // Режим доступа: http://annaplis@mtu-net.ru. 2007, свободный.

3. Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты [Текст] / В. Н. Телия. – М.: Школа «Язык русской культуры», 1996. – 288с.

4. Шитикова, Е. В. Процесс формирования метафорического значения: когнитивный аспект [Текст] / Е. В. Шитикова. – Барнаул: 2002. – 19с.

М.Г. Заседателева

Челябинск, Россия

ГЛОССА КАК РАЗНОВИДНОСТЬ КРИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА


В лексическом составе немецкого языка, как и любого другого, заложены большие изобразительно-выразительные возможности для фиксации человеческой субъективности [Структурно-семантическая характеристика 2002]. Выбирая определенные лексические единицы и комбинируя их, автор стремится к максимальной реализации своего замысла. Главной целью при этом является воздействие, которое выбранная лексика окажет на адресата. Но согласимся с М.М. Бахтиным, который считал, что «эмоция, оценка, экспрессия чужды слову языка и рождаются только в процессе его живого употребления» [Структурно-семантическая характеристика 2002]. Метко выбранное слово начинает определенным образом окрашивать весь текст, выступать колоризатором, выявителем установок, оценок, вкусов, настроений говорящего [Девкин 1985: 13].

Оценка является и неотъемлемой частью таких типов текста, которые принято относить к критическому дискурсу. Считаем, что к критическому дискурсу целесообразно отнести тексты критического характера, к примеру, глоссы.

Актуальность данной статьи обусловлена значимостью дискурсивных исследований для современной лингвистики, а также недостаточной изученностью такого типа текстов как глосса.

Интересно значение данного слова. Немецко-русский словарь под редакцией А.А.Лепинга и Н.П. Страховой дает следующий перевод данного слова: 1. филол. юр. глосса; замечание (на полях), примечание; 2. ироническое замечание. В универсальном словаре Дуден значение данного слова объясняется следующим образом: 1. а) (ироническое) замечание (на полях); б) краткий (полемического характера) комментарий (в прессе, на радио или по телевидению) по актуальным событиям или проблемам; 2. (в литературоведении) появляющееся в старых рукописях объяснение какого-либо выражения. Из данных значений немецкого слова Glosse нам близко следующее «краткий (полемического характера) комментарий (в прессе, на радио или по телевидению) к актуальным событиям или проблемам». Интересно и происхождение данного слова. Первоначально оно появилось в греческом языке и имело значение «язык», но современное слово созвучно латинскому слову glossa.

В современной журналистике данным термином обозначают короткое, остроумное выражение собственного мнения, которое отличается от комментария и передовой статьи в первую очередь своим полемическим, сатирическим или фельетонистическим характером. Журналистские глоссы сочиняются как на веселые, так и на серьезные темы, в связи с «большими» политическими и мелкими, локального характера событиями. Основными стилистическими чертами глоссы являются ирония и преувеличение (гипербола).

Глосса считается легко читаемым типом текста, но, тем не менее, автор ее должен не только хорошо владеть ситуацией, но и иметь литературный талант. Глоссу отличает элегантность формулировок, доказательность и поражающее остроумие.

Глоссу как разновидность критического дискурса отличает, прежде всего, социальная оценочность событий, действий и т.д. Предпосылкой данной оценочности должна быть проблемная ситуация. Социальный смысл глоссы можно сформулировать следующим образом: серьезной проблеме, как правило, дается оценка в аргументированной и остроумной форме. Для глоссы характерны переход от серьезного к несерьезному и остроумие [Sandig 2006: 495].

Как уже отмечалось, глоссу отличает, прежде всего, оценочность. Именно оценочность занимает здесь центральное место, а описание действия отступает на задний план. Поэтому темой глоссы становятся зачастую хорошо знакомые читателю события. Как правило, оценка опирается на аргументы, что предусматривает информирование читателя. Но оценка и аргументирование осуществляются здесь в несерьезной манере, остроумно, развлекательно и т.д. Информирование здесь также изобилует оценкой, остроумием. Придание эмоционального характера является также особой формой оценки [Sandig Barbara 2006: 497-498].

Глосса имеет и некоторые особенности структурного построения, как и любой другой тип текста. В первую очередь для глоссы характерны короткие заголовки, состоящие из одного слова или словосочетания. Привычная для нас структура текста: начало – середина – окончание в исследуемом типе текста, как правило, «удваивается». В начале текста, как правило, дается утверждение или тезис, в конце текста – главный смысл или другое видение темы [Sandig Barbara 2006: 498].

Основополагающими для глоссы являются: иронизирование, игра слов, оценивающие формулировки на лексическом и грамматическом уровнях. Типичным образцом изложения материала в глоссе является аргументированное раскрытие темы. Люгер подчеркивает, что в стилистическом отношении глосса не находится на одном уровне, постоянно происходит смена, переход из одного стиля в другой. Здесь можно наблюдать постоянно признаки то нейтральной, то высокой, то разговорной стилистической окраски. Для синтаксиса характерна постоянная смена коротких и длинных предложений [Sandig 2006: 500-502].

Необходимо отметить, что очень трудно отразить все признаки глоссы. Как и нельзя утверждать, что вышеперечисленные признаки будут характерны для всех текстов данного типа.

Необходимо отметить, что данный вид текста могут сопровождать картинки, фотографии, графика. Шрифт, распределение текста на странице, цветовая гамма и т.д. могут быть различны. Как правило, это зависит от газеты, журнала, где публикуется глосса.

Объем глоссы зависит от социального смысла данного текста и от издания. Как отмечают немецкие исследователи, в газете «Zeit» он составляет 23-27 строк, в «Suddeutsche Zeitung» он значительно больше.

Стилистически глосса выполняет и различные функции: они могут характеризовать средство массовой информации, где печатаются; пишущий может представить себя особым образом; к адресату также обращаются специфическим образом. В данном типе текста особенно важна оценка и эмоциональная сторона. В текстах такого рода широко используются традиционные стилистически-реторические средства, такие как игра слов. Искусство «написать хорошую глоссу» и заключается в соединении различных средств. Благодаря этому каждый текст индивидуален [Sandig 2006: 508-509].

В данной статье попробуем рассмотреть данный вид текста на примере одной глоссы.

В глоссе «Schone Zeichen» авторов Тобиас Рос и Констанце Фойгт от 26 ноября 2007 года речь идет о реформе правописания в Германии, а именно об употреблении дефиса. Необходимо заметить, что данную глоссу сопровождает фотография памятника братьям Гримм. И это не случайно. Речь в тексте пойдет о правильном написании названия библиотеки университета в Берлине, которая носит их имя. И вероятно, еще потому, что именно благодаря братьям Гримм многие правила немецкого языка были упорядочены. В данном тексте явно чувствуется положительное отношение авторов к дефису и прежним правилам его употребления и явно негативное отношение к теперешнему его использованию. Авторы называют «дефис» ласково, указывают все его преимущества: "Bindestriche sind eine feine Sache. Sie sind sinnstiftend, sorgen fur Zusammengehorigkeit und helfen, Missverstandnisse zu vermeiden." При этом они ссылаются на самый авторитетный «Словарь немецкого языка» Дуден. И далее следует оценка новой реформы правописания, которой многое допускается, в том числе и отсутствие дефиса. Причем, немцев, привыкших к четкости, к строгому соблюдению правил, совершенно не устраивает, что дефис, по новым правилам, может быть поставлен, но это совсем не обязательно. Но авторы уточняют, что, тем не менее, есть сторонники жесткой линии орфографии, или как их называют Hardliner der Orthographie. И далее авторы приводят примеры того, что отсутствие дефиса делает многое непонятным. Но наибольшую боль и возмущение вызывает то, что название «Новой библиотеки университета имени Гумбольдта» (Jacob- und- Wilhelm Grimm- Zentrum) будет писаться без дефиса и лишь из эстетических соображений. Авторы возмущены этим: Und das, obwohl sich gerade seine Namenstrager mit ihrem Worterbuch um Sprache und Rechtschreibung verdient gemacht haben. Авторы продолжают далее свою мысль и говорят, что это уже не в первый раз, когда грамматика капитулирует перед оптикой. И в конце глоссы авторы выражают надежду, что принцип «неправильно, зато красиво» («Falsch, aber dafur schon») не восторжествует в университете. И далее прибегают к преувеличению, что тогда в студенческой столовой будет подаваться еда из пластика: Sonst wird in der Mensa vielleicht bald nur noch Plastik-Essen serviert.

Итак, мы увидели, что глосса является разновидностью критического дискурса. Она посвящена, как правило, одному событию или одной проблеме. Глоссы имеют ярко выраженную критическую направленность. Анализируя глоссу можно было заметить, что авторы прибегают к разным способам выражения своего отрицательного отношения, как: ирония, преувеличение, игра слов, использование лексики с ярко выраженной отрицательной семантикой.

Список литературы

1. Девкин, В. Д. Прагматика слова [Текст] / В. Д. Девкин. - М.: МГПИ, 1985. - 109c.

2. Миронова, Н. Н. Дискурс-анализ оценочной семантики [Текст] / Н. Н. Миронова. - М.: НВИ-Тезаурус, 1997. - 157c.

3. Структурно-семантическая характеристика средств выражения категории оценки в немецком и алтайском языках [Электронный ресурс] / Режим доступа: http: // mirrabot.com/work-36848.html. 2002, свободный.

4. Sandig, Barbara. Textstilistik des Deutschen [Text] / Barbara Sandig. -Berlin, New Jork: Walter de Gruyter, 2006. - 625c.

Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат