Выпуск 12 (544) москва «молодая гвардия», 1974 Издательство «Молодая гвардия», 1974 г - страница 4


29


велико было тогда беспокойство менделеевской души, что он едва ли не с радостью хватается за возможность на шесть, лет похоронить себя в Пекине: «Решаюсь писать к Савичу — прошусь в Пекин — право, не дурно. Толь­ко не примут — вот беда».
Предчувствия не обманывали Дмитрия Ивановича. Его действительно не пустили в Пекин, так как крупнейшие -ученые России, прослышав о его отчаянном намерении, приняли свои меры. Как бы выражая всеобщее мнение, профессор С. Куторга писал Менделееву в Одессу: «Ме­сто в Пекине не уйдет... Будьте здоровы, и покойны духом; -лучшее никогда не уйдет от вас. Похлопочем». И в том, что это были не пустые слова, Менделеев убе­дился очень скоро-Вскоре после того, как в феврале 1856 года в Париже
.был подписан мирный договор, положивший конец позор­ной Крымской войне, Дмитрий Иванович узнал, что пла­нируется отправка .ряда русских ученых за границу. Цель этих командировок была именно та, о которой писал в свое время академик Фрицше: «Посетить иностранные лаборатории и воспользоваться советами знаменитых иностранных химиков, личное знакомство с которыми ни­как не может быть заменено одним чтением их сочине­ний». Это известие приводит Менделеева в состояние крайнего возбуждения, и он решается написать откровен-' нре, искреннее письмо директору Главного педагогическо­го института Ивану Ивановичу Давыдову.
«Ваше превосходительство! — писал он. — «Спрос не беда», — говорит русская мудрость, потому, не смея надеяться, все-таки решился спросить — не могу ли я быть причислен к тем, которые будут иметь счастье быть
отправленными за границу».
День, когда почта принесла ответное письмо, навсегда
остался памятным Менделееву.
(Милостивый государь, Дмитрий Иванович! — писал
Давыдов. — Просьба ваша о назначении вас за границу уже предупреждена институтом: еще в прошлом месяце было представлено министру об отправлении вас в числе некоторых других питомцев нашего заведения в чужие края. Из этого вы видите, что институт не только помнит
вас, по и желает вам всего лучшего».
В середине мая 1856 года Менделеев выехал

из

Одес­сы в Петербург.

^ «ХИМИК, КОТОРЫЙ НЕ ЕСТЬ ТАКЖЕ ФИЗИК, ЕСТЬ НИЧТО»


(1856—1861)


Крымская война, самонадеянно развязанная Нико­лаем I, подвела итог его мрачному царствованию. И итог этот был столь неутешителен, что долгое время после его смерти в обществе циркулировали слухи, будто он отра­вился. Со смертью царя пали ограничения, наложенные в его царствование на выезд из России, и после заклю­чения мирного договора из России в Западную Европу хлынул поток денежных праздношатающихся людей. Помещики, чиновники, люди свободных профессий с ли­кующим чувством устремились за границу. И в этом по­токе почти затерялись люди, которым в недалеком буду­щем предстояло украсить русскую науку бессмертными открытиями. Именно тогда в европейских лабораториях появились^ Иван1' Сеченов, Сергей Боткин, Александр Бо­родин, Николай Бекетов, Александр Бутлеров и другие
русские молодые ученые.
Среди них, увы, не было лучшего выпускника Глав­ного педагогического института Дмитрия Ивановича Мен­делеева. Командировка, обещанная ему Давыдовым, так и не состоялась в 1856 году: в Педагогическом институте начались серьезные неурядицы, приведшие в 1859 году к

31


закрытию и расформированию этого учебного заведения. В разгар этих неурядиц администрации -института 'было, конечно, не до заграничных командировок бывших вос­питанников, пускай даже и особо отличившихся. По­жалуй, при других обстоятельствах Дмитрий Иванович очень огорчался бы и переживал, но летом 1856 года у него на переживания просто не было времени.
Прибыв из Одессы в Петербург в середине мая, он немедленно, еще не обосновавшись толком на новом ме­сте, подал П. Плетневу, ректору Петербургского универ­ситета, прошение о допущении его к сдаче экзамена на степень магистра химии. Причем из-за стесненности во времени просил проэкзаменовать его в течение оставших­ся двух недель мая. Просьба эта была уважена, и 18, 25 и 30 мая двадцатидвухлетний Менделеев, как говорится, тряхнул стариной, не такой уж, впрочем, далекой: с мо­мента его триумфа на выпускном экзамене прошел всего год. Блестяще ответив устно на вопросы по химии, физи­ке, минералогии и геогнозии, он 31 мая сдал письменный экзамен по химии, после чего ему был назначен срок за­щиты магистерской диссертации — 9 сентября.
За два летних месяца Менделеев закончил начатую еще в Одессе магистерскую диссертацию «Удельные объе­мы», и, поскольку времени и средств на ее опубликование у него не было, ему разрешили защиту под тем условием, что за это время он напечатает подробные положения о сущности своего труда. 9 сентября, едва только профес­сор А. Савич от лица физико-математического факульте­та объявил, что «г. Менделеев достоин степени магистра химии», как неугомонный магистр подает новое проше­ние. Он желает защищать еще одну диссертацию — «Строение кремнеземистых соединений» — на право чи­тать лекции по химии в Петербургском университете. 21 октября защита состоялась, 1 ноября совет универси­тета . обратился к попечителю Петербургского учебного округа с ходатайством о переводе магистра химии Мен­делеева на службу в Петербургский университет в звании приват-доцента по кафедре химии. Это ходатайство было утверждено, и 9 января 1857 года штурм, предпринятый Менделеевым, завершился полным успехом.
Университет дал молодому магистру очень много: воз­можность читать лекции, работать в лаборатории, общать­ся с первоклассными профессорами. Единственное, чего на первых порах университет не дал Менделееву, — это

32


денег. Как приват-доцент, он за чтение лекций определен­ного жалованья не получал. В зависимости от состояния университетских финансов правление раз в год выплачи­вало ему 300—400 рублей.
«Лучшее никогда не уйдет от вас», — писал когда-то Менделееву в Одессу профессор Степан Семенович Ку-торга. И действительно, заграничная командировка, о ко­торой мечтал учитель одесской гимназии, не ушла от него, а только отодвинулась на три года. А поскольку эти три года он не потерял понапрасну, администрация Пе-'" тербургского университета, рассматривая в конце 1858 го-! да вопрос о командировании приват-доцента Менделеева за границу «для усовершенствования в науках», имела дело с кандидатурой не начинающего новичка, едущего набираться школьной премудрости, а магистра химии, уче­ного' со своими собственными взглядами на эту науку и своей собственной программой действий. «Менделеев... не­смотря на молодые годы... был уже готовым химиком, а мы были учениками», — скажет Иван Сеченов, с кото­рым Дмитрию Ивановичу в скором времени предстояло познакомиться в Гейдельберге.
А пока он читал лекции и вел практические занятия со студентами, с нетерпением ожидая окончания семест­ра. И когда эти бесконечно тянувшиеся четыре месяца наконец прошли, Дмитрий Иванович не мешкая приоб­рел за 38 рублей серебром билет на почтовый дилижанс, отправлявшийся 14 апреля 1859 года из Петербурга в Варшаву. Шесть суток тащился дилижанс по дорогам Рос­сийской империи, и все это время Дмитрий Иванович просидел на своем самом дешевом месте рядом с куче­ром... «Кажется, еще и до сих пор болят бока от езды в дилижансе, который увез из Петербурга», — писал он знакомым в августе. За первые три месяца Менделеев объехал не меньше десятка европейских университетских городов, прежде чем его внимание остановилось на двух:
Париже и Гейдельберге. Ж. Дюма, М. Бертло, А. Вюрц, А. Сент-Клер-Девидль — эти французские имена блистали на химическом небосклоне первой половины XIX века так же ярко, как имена гейдельбергских химиков — про­славленных Р. Бунзена, Г. Кирхгофа, Э. Эрленмейера, Г. Кариуса. Но, по всей видимости, не сопоставление имен определило выбор Дмитрия Ивановича. Ему очень

3 г. см


ирной


33





пришелся по душе сам Гейдельберг: «Наш (я буду здесь жить два года, а потому употребляю слово «наш»), — пишет он Феозве Лещовой, — городок хорош... малень­кий, длинный, лежит в долине, по которой течет Неккар, идущий верст 40 до Рейна. Соединение гористой местно­сти с плоскостью, зелень, ровный климат, превосходные окрестности, хороший университет, близость отовсюду де­лают Гейдельберг местом жительства многих иностран­цев».
Кроме того, на решение Менделеева обосноваться в Гейдельберге повлияло, по-видимому, еще и то, что здесь была многочисленная русская колония. Она, правда, не была однородной, разделяясь на ничего не делающих ари­стократов и тружеников. Эти последние держались вме­сте, ходили друг к Другу в гости, устраивали литератур­ные вечера.
Дмитрий Иванович быстро и близко сошелся с хими­ком Александром Бородиным и физиологом Иваном Се­ченовым. Калмыковатый, побитый оспою Сеченов внача­ле показался Дмитрию Ивановичу чересчур уж сухим и скептичным — «человек виду нисколько не обещающе­го», как он выразился. Но очень скоро он убедился, что Сеченов — оригинальный, интересный и добрый человек. Менделеев даже считал, что на Сеченове «можно отчасти узнавать вкусы людей — к внешности они привязаны, она-ли их руководит, или же они любят простоту, прямоту, теплоту души»... Сеченов в Гейдельберге занимался иссле­дованиями содержания газов в крови и в других живот­ных жидкостях и имел несколько печатных работ по фи­зиологической химии. Близким другом Менделеева в Гей­дельберге стал также Валерьян Савич, милый, доброжела­тельный человек, которому ужасно не везло в работах. Другим близким товарищем Менделеева был в эти годы В. Олевинский. Не получив химического образования, он лихорадочно старался наверстать упущенное, но богатое воображение все время совлекало его с пути настойчиво-; го экспериментирования в сферу теоретизирования, не всегда подкрепляемого фактами. К этому кружку примы­кали Н. Житинский, А. Майнов, К. Котельников. Кро­ме более или менее постоянных русских обитателей Гей-депьберга, в городке за два года побывали медики С. Бот­кин, Э. Юнге, Л. Беккерс, работавший с Н. Пироговым во время Крымской войны, юрист Б. Чичерин, химик П. Алексеев, А. Ковалевский, бросивший химию и увлек-

34


шийся зоологией, ботаники Л. Ценковский, А. Фаминпыа и М. Воронин, химик К. Лисенко, товарищ Менделеева по институту и будущий министр финансов И. Вышне" градский.
«Жизнь наша текла так смирно и однообразно, что летние и зимние впечатления перемешались в голове и в памяти остались лишь отдельные эпизоды, —вспоми­нал о гейдельбергской жизни Сеченов. — Помню, напр., что в квартире Менделеева читался громко вышедший в это время «Обломов» Гончарова, что публика слушала его с жадностью и что с голодухи он казался ,нам верхом совершенства. Помню, что А. П. Бородин, имея в своей квартире пианино, угощал иногда публику музыкой, тща­тельно скрывая, что он серьезный музыкант, потому что никогда не играл ничего серьезного, а только, по же­ланию слушателей, какие-либо песни или любимые арии из итальянских опер. Так, узнав, что я страстно люблю «Севильского цирюльника», он угостил меля всеми ария­ми этой оперы; и вообще очень удивлял всех нас тем, что умел играть все, что мы требовали, без нот, на па­мять».
Чопорность гейдельбергских обывателей и заносчи­вость немецких студентов были причиной того, что обще­ние молодых русских ученых с местным населением прак­тически ограничивалось встречами с профессорами, в ла­бораториях которых они работали. И надо отдать долж­ное гейдельбергским профессорам: они никогда не допу­скали по отношению к русским коллегам тех бестактно­стей, которыми тогда отличались профессора берлинские. Иван Сеченов, выехавший за границу раньше всех своих друзей, иронически улыбаясь, рассказывал им о том, как берлинский физиолог Дю-Буа Реймон угостил русских слушателей рассуждением, будто длинноголовая раса, к коей принадлежат германцы, обладает всеми возможны­ми талантами, а короткоголовая, к коей принадлежат славяне, наделена в лучшем случае подражательностью. В противность этому гейдельбергский химик Эрленмейер, по словам самого Менделеева, при прощании сказал, что Менделеев ничего от немцев не взял, а только имел вре­мя раскрыться. И это не было скромничаньем из вежли­вости со стороны германского химика...
Когда Менделеев впервые появился у Р. Бунзена, тот демонстрировал студентам опыт со взрывом. Вооружив­шись длинной палкой с воткнутым в конце ее под

прямым



З*


35



углом пером и нацепив на нос очки, он взрывал в откры­тых свинцовых тиглях йодистый и хлорный азот, а затем , торжествующе показывал зрителям пробитые донья тиг­лей. Вообще взрывы были слабостью Бунзена, или папы Бунзена, как ласково именовали студенты своего лю­бимца, хотя он и не был еще стариком. За любовь к взры­вам, эту мальчишескую страсть, живущую в душе серьез­ного ученого, украсившего науку замечательным откры­тием — спектральным анализом, он поплатился глазом и ослаблением слуха. Но, будучи не в сипах устоять пе­ред искушением, он при каждом удобном случае норовил самолично показать студентам один-два взрыва.
Бунзен принял Дмитрия Ивановича с распростертыми объятиями, тут же нашел для него рабочее место и обе­щал сделать все от него зависящее. Но в действительно­сти дело обернулось совсем не так, как можно было ожи­дать по любезному приему. Георг Кариус, работавший ря­дом с Дмитрием Ивановичем, изучал сернистые продукты, такие зловонные, что к вечеру у Менделеева раскалыва­лась от боли голова и грудь. Поприсмотревшись, молодой химик с изумлением убедился, что в прославленной бун-зеновской лаборатории нет многих необходимых ему при^ боров, что даже весы «куды как плоховаты», что «все интересы этой лаборатории, увы, самые школьные». И тог- -да Дмитрий Иванович решил работать в домашней ла­боратории, для устройства и оборудования которой ему
надо было съездить в Париж.
По пути он заехал в Бонн к знаменитому «стеклян­ных дел маэстро» Г. Гейслеру. Заказав ему несколько точнейших термометров и катетометров — приборов для измерения удельного веса жидкостей, — Дмитрий Ива­нович не удержался и поучился у Гейслера работать со стеклом. Месяц в Париже был тоже насыщен работой. Здесь он заказал весы, насос, манометр, купил редкие препараты, побывал во многих лабораториях. В этот при­езд он близко сошелся с харьковским химиком Николаем Бекетовым, который возил его по Парижу и познакомил со многими парижскими знаменитостями. «Вертело мне очень понравился простотой своей, своими ориги­нальными взглядами на вещи, своей начитанностью». «...Был у Дюма, познакомился с Вюрпем. Оба они чрез­вычайно милы. У Дюма я вовсе не нашел того генераль­ства, о котором так много слышал», — вспоминал потом
Менделеев.

36


Вернувшись из Парижа со всем оборудованием, с бога­тым набором необходимых препаратов. Дмитрий Ивано­вич одну комнату превратил в лабораторию, проведя в нее газ, и засел за изучение капиллярности...
В ряду многочисленных определений гениальности есть одно на первый взгляд странное определение, при­надлежащее английскому историку Т. Карлейлю. Он счи­тал, что гениальность «означает трансцендентальную спо­собность начать беспокоиться раньше всех». Интерес два­дцатилетнего Менделеева к изоморфизму — поистине проявление этой самой «трансцендентальной способности», поскольку именно в своей студенческой диссертации Дмит­рий Иванович сформулировал вопросы, которые опреде­лили основное направление его научных исследований в последующие пятнадцать лет и ответом на которые яви­лось его великое открытие — периодическая система эле­ментов.
Выясняя, что объединяет изоморфные вещества, что заставляет их атомы укладываться в один кристалл, сту­дент Менделеев натолкнулся на интересное объяснение • этих вопросов, выдвинутое некоторыми европейскими хи­миками. Они считали, что изоморфны лишь те вещества, у которых близки величины удельных объемов, то есть, как пишет Дмитрий Иванович, «объемы атомов вместе с их атмосферой». Он заприметил эту идею, и, когда, окон­чив свои изыскания, убедился, что одного изоморфизма далеко не достаточно для полного выявления сходств и различий между элементами, он немедленно делает сле­дующий шаг — приступает к изучению удельных объе­мов различных веществ.
В наши дни трудно даже представить все то смеше­ние, неопределенность и нечеткость понятий, которые ца­рили тогда в химии и неимоверно затрудняли работу Менделеева. Достаточно сказать, что не было еще твер­до проведено различие между атомом и молекулой, что еще не было уяснено до конца такое фундаментальное понятие, как валентность. Даже самое существование атомов считалось не более чем недоказанной гипотезой, и Менделееву, рассуждая об атомах, приходилось всякий раз оговариваться: «придерживаясь предположения со­временных последователей атомического учения».

Из-за


Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат