Воздушная война на востоке - страница 7

Я никогда прежде не сталкивался с таким пилотом. Обычно 600 км/ч были их пределом. Советские самолеты имели легкую конструкцию, и их приходилось выводить из пикирования, независимо от того, на что были способны их пилоты. Хороший Bf-109G-6 мог пикировать на скорости более 850 км/ч. При больших значениях скорости самолет очень редко подчинялся пилоту. Результирующие силы, действовавшие на органы управления, были огромными.
«Я мог удерживать свою машину позади русского, лишь используя силу обеих рук. Вражеский самолет становился все больше и больше. Он почти заполнил прицел; теперь я мог открывать огонь. Медленно, не уменьшая усилия на ручке управления, я нащупал кнопку спуска пулеметов и переместил большой палец на кнопку спуска пушки[79]. Русский, казалось, все еще не замечал, что я сидел у него на хвосте, полагая, что избавился от меня в ходе своего сумасбродного пикирования. Первые же выстрелы, сделанные мною, достигли цели.
Внезапно русский выровнял самолет, а затем начал пикировать еще более круто. Я не мог последовать за ним, так как моя скорость была уже более 850 км/ч. Я инстинктивно закрыл дроссель и открыл створки радиатора, а потом с некоторым трудом перевернул «Мессершмит» на спину. Именно тогда я увидел русского, пролетавшего подо мной. Самолет слегка дымился, левая стойка шасси выпала из своей ниши. Тем временем моя скорость уменьшилась, так что я снова мог атаковать его.
На сей раз я сначала при помощи триммера перетяжелил самолет на нос, так как русский все еще пикировал, хотя и не так круто, как прежде. Я снова зашел к нему в хвост на высоте 3000 метров. Теперь он увидел меня, но продолжал лететь прямо вперед. Я открыл огонь слишком рано, но он не изменил направление полета, а вместо этого внезапно на мгновение опустил свой нос вниз так, чтобы я оказался выше его. Я тоже опустил свой нос вниз, но едва собрался открыть огонь, как он снова выровнял самолет, и на этот раз я оказался ниже его. Русский выполнял эти маневры с таким умением, что я просто был неспособен вести огонь. Так, он постоянно изменял скорость, очевидно пытаясь вынудить меня проскочить вперед. Если бы он преуспел в этом, то, как искусный пилот, конечно, смел бы меня с неба или, по крайней мере, добился бы попаданий.
Но я был достаточно осторожен, чтобы не приближаться к нему слишком близко. Время от времени я нажимал на спуск и распылял вокруг него пули. Мой прицел не был точным, но он все же получал одно попадание за другим. Через некоторое время он разочаровался в своей защитной тактике и начал разворот.
Красная лампочка на приборной доске уже мерцала, говоря о том, что топливо заканчивается. Быстрый взгляд вокруг показал, что в воздухе, помимо нас, не было никаких других самолетов. Пороховой дым просачивался в кабину и щекотал мои нервы, если это вообще еще было возможно. Подбитый и с одной стойкой шасси, висящей вниз, русский сражался за жизнь, доказывая своими навыками, что противник тоже имел выдающихся летчиков и хорошие истребители.
Я снова положил свою машину на спину и открыл огонь с достаточным упреждением. Он выполнил маневр ухода от огня, но я тем не менее попал в законцовку крыла, которая немедленно отлетела. Теперь для него все было кончено. Теперь ему стало слишком тяжело эффективно защищаться. Я поразил его целой очередью. Пушечные снаряды разнесли его хвостовое оперение, и затем он, загоревшись, по спирали начал падать на землю. Я вытер пот со лба, расстегнул летную куртку и следовал за вражеским самолетом, пока тот не врезался в Гнилое озеро в нескольких сотнях метров от берега.
«Велосипедисту» от пять-два, я видел вашу победу. Поздравляю».
Пилотом, поздравившим меня с 75-й победой, был лейтенант Хаас из 5-й эскадрильи[80]. Теперь пришло время отправляться домой!
На подходе к нашему аэродрому я набрал высоту, а затем спикировал на командный пункт 6-й эскадрильи. Когда я пронесся над ним, то увидел, что все бросились на летное поле. Я зарулил на стоянку, там уже собралась вся эскадрилья. Меня подняли на плечи и понесли к командному пункту. Старший унтер-офицер снова был там с шампанским и цветами.
После этой победы наступил период затишья. Моя эскадрилья на короткое время перебазировалась в Каранкут, в глубине Крымского полуострова. Но, вернувшись в Багерово шестью днями позже, я одержал свою следующую примечательную победу.
17 декабря обещало стать ясным днем. Солнце еще не взошло, но мы уже сидели в своих кабинах, ожидая приказа на взлет. Мой новый ведомый, фельдфебель Мор, был довольно нетерпелив и рвался в бой, несмотря на мои слова, что сегодня мы вряд ли столкнемся с вражескими самолетами. Из палатки командного пункта 6-й эскадрильи выскочил посыльный, начавший дико размахивать руками. Механик сразу «понял, что это означало: „Герр лейтенант, теперь вы можете взлетать“. „Держитесь ближе, Мор. Я немного растолкую вам, что происходит на фронте“. Мы летели через Керченский пролив на высоте 600 метров на крейсерской скорости, экономя топливо и тратя время на разговоры. Я никогда не выруливал на старт так спокойно, как в этот день. Возможно, это было потому, что я теперь был одним из „стариков“. Возможно, я действительно был уже „слишком стар“ для летчика-истребителя - из летавших на фронте лишь очень немногие были в возрасте 28 лет.
Мы приближались к земле - к Тамани. Первые вереницы «жемчужин» от русских зениток начали появляться в нашем направлении. Все время маневрируя, мы продолжали полет на восток, где солнце еще только появлялось на горизонте. Поскольку русские, в конце концов, тоже могли быть в воздухе, мы опустились к земле и, летя на малой высоте, оставались настороже. Мы ничего не видели. Вскоре недалеко от побережья появилось наше излюбленное полузатонувшее судно, и я намеревался сделать по нему несколько пробных выстрелов, чтобы проверить, функционирует ли мое оружие должным образом. Но сначала я послал вниз Мора показать, что он может делать. Затем пришла моя очередь. Удовлетворенные результатами, мы продолжали полет. В воздухе по-прежнему никого не было.
Мы набрали высоту в сторону солнца. Заснеженный Кавказ сиял вдали, и я мог очень четко разглядеть Анапу. Спустя приблизительно час загорелась красная лампа: пришло время подумать о возвращении домой. Полого пикируя, мы достигли Керченского пролива. И поскольку в течение последних нескольких минут мы не обменялись ни словом, я слегка вздрогнул, когда услышал голос оператора наземной станции: «Вызываю шесть-один. Один „мебельный вагон“ над аэродромом, Hanni 6000, курс на восток!»
6000 метров. Я должен был подумать. Я на 2500 метрах, и у меня почти не осталось топлива. Мой ведомый находится в таком же положении.
Я должен попытаться. Смогу ли я обнаружить вражеский самолет?
«Шесть-два от шесть-один. Какой у вас остаток топлива?»
«Шесть-один от шесть-два, моя красная лампа горит», - ответил Мор.
Сообщения о местоположении русского продолжали поступать. Он придерживался восточного направления и медленно снижался к своей территории. Он был в 5000 метрах над Керчью. Мы тем временем достигли 3200 метров и были южнее от его позиции.
Если бы я лег на обратный курс, то, возможно, мы могли бы перехватить его над Таманью на высоте 4000 метров. Я хотел отослать своего ведомого домой, но он попросил разрешения остаться, поскольку его красная лампочка загорелась только что.
Внезапно мы увидели русского, Пе-2, слева от нас и приблизительно в 600 метрах выше. Машина на высокой скорости пикировала к Тамани. Я последовал за ней, но дистанция между нами из-за ее большой скорости снижения скорее увеличивалась, чем уменьшалась. Я толкнул вперед рычаг дросселя и начал пикировать настолько быстро, что Мор оказался неспособен держаться рядом. Русский же передо мной, наоборот, стал увеличиваться.
Если у меня или у моего ведомого закончится топливо, мы должны будем совершить вынужденную посадку на русской территории? Но кто знал, какие важные разведывательные данные вражеский самолет мог бы доставить домой, если мы позволим ему спокойно улететь.
Теперь мы летели на малой высоте, и я находился в 800 метрах позади него. Мор остался выше, чтобы иметь возможность спланировать и дотянуть до своего аэродрома, если все закончится неудачно. Мне оставались лишь секунды до перехвата, но прежде, чем я достиг дистанции открытия огня, верхний бортстрелок бомбардировщика начал стрелять. Трассеры пролетали мимо меня, и я мало что мог сделать, поскольку этот парень стрелял чертовски хорошо. Раздались два удара, и в левом крыле самолета появились два значительных отверстия. Я не мог ждать дольше и открыл огонь.
Первая очередь прошла над его кабиной. Я скорректировал свой прицел, но затем пушка отказала. Продолжая стрелять из пулеметов, я добился нескольких попаданий, но бортстрелок вел ответный огонь. Русский пилот твердо держал свой самолет на курсе, и я мог прицелиться точнее.
Потом один из двух моих пулеметов тоже заклинило. Теперь мне могла помочь только точная стрельба. В третий раз я сидел на хвосте у врага и проклинал свое отказавшее оружие. Я нажал на спуск.
Почти все пули попали в фюзеляж Пе-2. Полетели куски, и показалось пламя, но русский продолжал лететь. К счастью, верхний бортстрелок прекратил огонь, очевидно, я ранил его. Теперь я мог подойти еще ближе. 60, 40, 20 метров. Я попал в его турбулентный поток. Мой самолет затрясло, и я должен был уйти вверх. Я немедленно снова спикировал и обстрелял его сверху сбоку с дистанции 20 метров. Ни одна пуля не прошла мимо.
Пе-2 взорвался, хвостовое оперение и часть фюзеляжа разлетелись на куски. Остальное упало на землю, подобно огненной комете. Я приказал своему ведомому отправляться домой кратчайшим путем, чтобы, по крайней мере, он мог приземлиться относительно благополучно.
Затем я должен был позаботиться о себе самом. Я не осмелился пролететь над Таманью на малой высоте, поскольку Пе-2, конечно, передал свое точное местоположение и русские истребители были подняты по тревоге. Медленно набирая высоту, я летел на юг к морю. Они не ожидали бы меня там.
Я молился, чтобы мне хватило топлива. Повернув на запад и собираясь подняться выше, я заметил справа вдали несколько точек. Теперь мне необходимо оставаться внизу, иначе самолет будет четко выделяться на фоне яркого неба. Так что я летел, испытывая чувства между надеждой и отчаянием, то переводя взгляд на топливный расходомер, то осматривая воздушное пространство вокруг. Я пересек Керченский пролив к югу от Эльтыгена на высоте 700 метров. Теперь не имело значения, смогу ли я достичь своего аэродрома, подо мной уже была дружественная территория.
Затем Мор сообщил по радио, что собирается садиться. О нем можно было не волноваться. Пройдя над аэродромом, я увидел внизу самолет Мора, стоявший на взлетно-посадочной полосе. Двигатель моего отважного «Мессершмита» замолк на финальном этапе захода на посадку, но он доставил меня домой. Я выполнил плавное приземление точно в 7.05.
После моей 76-й победы в течение нескольких дней было затишье. Оно было не только у меня: вся II./JG52 не имела никаких контактов с врагом. Мы спокойно отпраздновали Рождество.
27 декабря я взлетел вместе с унтер-офицером Миддельдорфом. Я летел на новом самолете, вооруженном двумя пулеметами и тремя пушками, на так называемой «канонерской лодке»[81]. Сначала над Керченским проливом мы вступили в драку с четырьмя «Аэрокобрами». В этом случае нам пришлось «спасаться бегством», так как на сей раз русские были по-настоящему хороши и их самолеты были быстрее. Мы спикировали и быстро скрылись, затем по широкой дуге пролетели над юго-восточной оконечностью Керченского полуострова, мысом Такыл[82], в направлении моря.
С высоты 1000 метров я заметил внизу на поверхности воды след. Следуя по нему, я обнаружил маленький скоростной катер. Приказав Миддельдорфу остаться наверху, я начал снижаться, чтобы осмотреть судно с меньшей высоты. При моем приближении оно пошло зигзагами, изменило курс и направлялось в открытое море.
Даже на дистанции 100 метров я не был уверен - это друг или противник. Я заметил на палубе два спаренных пулемета и позади них моряков, которые разворачивали стволы ко мне, но огня не открывали. В тот момент я не знал, что делать, и отвернул. Вскоре услышал по радио сообщение, что это русский торпедный катер. Наземный командный пункт, который управлял действиями над Крымским побережьем, отдал мне приказ атаковать его.
Я понимал, какую угрозу представляет такой катер, особенно посмотрев вблизи на его оборонительное вооружение. Я снова приказал Миддельдорфу оставаться наверху и обеспечивать прикрытие и затем начал первую атаку. Я не полетел непосредственно к катеру, а предпочел действовать так, как будто я его не видел. Спикировав на высокой скорости в точку вдали от борта катера и оказавшись немного выше волн, я изменил курс и полетел к нему.
Снова все оружие развернулось в мою сторону, но я должен был атаковать, так или иначе. Я открыл огонь, когда находился приблизительно в 200 метрах. Едва ли я мог промахнуться. Вспышки попаданий были видны по всей длине палубы и бортов катера. Русские, должно быть, на секунду испугались, потому что не стреляли, пока я не развернулся прямо перед ними и не полетел прочь. Но затем они обрушили на меня настоящий шквальный огонь. Трассеры освещали все вокруг меня, и я был вынужден вертеться и крутиться, словно угорь. К счастью, лишь три пули попали в меня, две - в фюзеляж и одна - в правое крыло.
Катер извергал дым и пар, но продолжал идти, его скорость не уменьшилась. Для второй атаки я вызвал Миттельдорфа. Он должен был напасть на него слева, в то время как я зайду с другой стороны. Таким образом, оборонявшиеся должны будут одновременно стрелять по двум целям, и не смогут сконцентрировать огонь на одной машине. Именно так и случилось.
Я снова опустился к самой воде и открыл огонь с большей дистанции, корректируя свой прицел по мере приближения. Еще не достигнув цели, я увидел, как над катером пронесся и ушел вверх Миттельдорф. Теперь катер дымился довольно интенсивно. Русский заградительный огонь резко прекратился. Я закрыл дроссель и открыл створки радиатора, чтобы уменьшить скорость, и затем тщательно прицелился в переднюю треть борта катера. Подойдя почти вплотную, я был вынужден отвернуть. Оглянувшись назад, я увидел огромный взрыв. Большие плотные облака дыма поднялись в воздух, и, когда на высоте 800 метров мы выполняли круг над катером, он начал медленно крениться на один борт, выбрасывая пар. Прежде чем мы закончили круг, на его борту вспыхнул большой пожар, и в течение нескольких секунд катер затонул.
Двумя днями позже Миттельдорф и я сумели потопить другой торпедный катер почти в том же самом месте. Как и в первом случае, его уничтожение было замечено и подтверждено наблюдателями на берегу.
Можно предположить, что многие мои победы часто одерживались в одной и той же ситуации. Это не так. Победы, которых я достигал внезапной атакой, нередко были похожи друг на друга на начальных стадиях и очень немногие отличались лишь деталями, но, однако, не было двух абсолютно одинаковых. Одной из побед, которая сильно отличалась от других, была моя 77-я победа.
Группа была назначена сопровождать соединение Не-111, и все формирование собралось над Керчью на высоте 4500 метров. После успешного налета на цели на побережье бомбардировщики повернули на северо-запад. Пока все шло, как было запланировано. Задачей истребителей было держаться поближе к бомбардировщикам и прикрывать их также и на обратном пути.
Едва мы развернулись, сначала на север, а потом на запад, над точкой сброса бомб появилась одиночная машина. Это мог быть только русский. Я коротко покачал крыльями, сигнализируя своему ведомому, что он должен следовать за мной, но тот не прореагировал. Не колеблясь ни мгновения, не сообщив ничего командиру группы, я покинул боевой порядок и полетел обратно. Поскольку я хотел вернуться к группе как можно быстрее, то перед атакой даже не попытался подняться выше вражеского самолета. Я толкнул рычаг дросселя вперед и зафиксировал его, затем я спикировал еще на 500 метров я, используя скорость, набранную при этом, приблизился к вражескому самолету, который летел в моем направлении приблизительно на 1000 метров выше.
Я перешел в почти вертикальный набор высоты, со значительным упреждением. Чем быстрее увеличивались показания альтиметра, тем быстрее уменьшались и цифры указателя воздушной скорости. К тому времени, когда мой самолет почти остановился и был на грани сваливания, русский находился в 150 метрах непосредственно передо мной. Я начал стрелять сначала перед его носом, а затем в фюзеляж. На этом мой трюк закончился. «Мессершмит» завалился и начал стремительно, почти вертикально падать к земле, тем же способом, которым только что набрал высоту.
Пока я падал, я видел вдали бело-серый дымный след, тянувшийся за фюзеляжем вражеского самолета. Едва я восстановил управление «Мессершмита» и вывел его из пикирования, как сбоку в нескольких сотнях метров увидел русскую машину, падающую в вертикальном пике и оставлявшую плотный шлейф охлаждающей жидкости. Я подумал, что оказался перед необходимостью заявить о своем успехе как о «победе без свидетелей», но затем услышал голос командира группы: «Вызывает Радетцки-1[83] - кто только что одержал победу?»
Я покорно ответил: «Радетцки-1 от шесть-один. Победу одержал шесть-один».
Вместо ожидаемого подтверждения, я услышал: «Немедленно после посадки с рапортом на командный пункт!» Что я и сделал. Майор Баркхорн[84], вероятно, видел мою победу, но строго отчитал меня за невыполнение моей основной задачи, а именно сопровождения Не-111. Месяцем позже командир группы подтвердил эту мою победу и даже простил мои самовольные действия, тем более что они не имели никаких отрицательных последствий.
Я также сбил еще один Р-5. Это был один из безопасных связных самолетов, которые не причиняли нам никакого вреда днем, а неприятности приносили лишь ночью. Тогда эти медленные машины использовались как беспокоящие бомбардировщики, и они лишили нас многих часов сна. Таким образом, Р-5, сбитый мною, не был таким уж безобидным.
В тот день я вылетел в паре с унтер-офицером Миддельдорфом. Мы на малой высоте неслись над северным русским плацдармом, когда я увидел перед собой точку. Из-за высокой скорости мы быстро догоняли ее и идентифицировали - это был Р-5. Вражеский самолет стремительно увеличивался в размерах. Прежде чем я понял, почему это происходит, в мою сторону полетели очереди. Только тогда я догадался, что машина приближалась к нам, а не летела от нас. Я дал короткую очередь с очень близкой дистанции, а затем ушел вверх и весьма явственно почувствовал турбулентный поток, который ощущал каждый, кто пролетал очень близко за другим самолетом. Оглянувшись назад, я увидел, что горящий Р-5 врезался в море и быстро утонул. «Проклятье, - пронеслось у меня в голове, - это могло закончиться ужасно».
Тем временем русские зенитчики полностью сосредоточились на нас, поскольку мы летели на бреющей высоте. Огонь был столь интенсивным, что мы были вынуждены вертеться и крутиться, исполняя один за другим «вальс зенитной артиллерии». Миддельдорф получил пять попаданий, сам же я отделался испугом.
К этому времени русские закрепились в северо-восточной части Крыма и смогли удерживать свой плацдарм, несмотря на все немецкие атаки. Фронт стабилизировался. По обеим сторонам линии фронта было сконцентрировано большое число зенитных батарей. Попытки пролететь в тыл противника обычно наказывались попаданиями. Особенно трудной нашу жизнь делали вражеские 20-мм зенитки. Единственный, относительно безопасный способ оказаться над плацдармом заключался в том, чтобы приблизиться к нему со стороны моря. Я несколько раз едва не врезался в воду, недооценив свою высоту из-за плохой видимости. Этот случай сильно отбил охоту летать над морем.
Подобно большинству из нас, я часто держался над немецкой стороной линии фронта немного ниже облаков и вне зоны огня русских зениток. Мы сначала пролетали семь километров на север в сторону моря, затем разворачивались и пролетали семь километров на юг. Русские делали то же самое с другой стороны фронта.
Время от времени я делал безрассудные попытки приблизиться к вражеским самолетам, но русская зенитная артиллерия быстро отучила меня от этого. Так мы играли в «невмешательство», пока это все мне не наскучило. Однажды вместо того, чтобы полететь на восток, где находился фронт, я направился на запад и летел, пока не нашел маленький разрыв в облаках. Через него я поднялся вверх и полетел назад к фронту. Облачность была толщиной всего около 400 метров. Воздушное пространство выше было чистым. Так что я вернулся обратно на запад, снизился через тот разрыв и вызвал своего ведомого. Мой боевой план созрел. Мы вдвоем наблюдали за русскими, с которыми какое-то время летели параллельно фронту.
Незадолго до точки, где русские повернули на юг, мы с ведомым снова поднялись через облака, развернулись и в течение немногим более минуты летели на восток, перед тем как повернуть на юг. Затем я на высокой скорости спикировал через облака, отчаянно надеясь, что мы выйдем позади русских. Конечно, был шанс, что мы протараним их, пока будем пикировать через облака, но я не хотел думать об этом.
Выйдя из облаков, я должен был немедленно начать вывод, чтобы не врезаться в землю. Я увидел, что нахожусь на русской стороне и мчусь на небольшой высоте. Примерно в 500 метрах передо мной и несколько выше были ничего не подозревавшие русские.
Фельдфебель Мор, мой ведомый, спикировал сквозь облака за мной и теперь летел рядом приблизительно в десяти метрах. Вражеская зенитная артиллерия ничего не могла предпринять против нас, потому что мы летели очень низко и на нашей стороне был фактор внезапности. Мы приближались к самолетам противника на высокой скорости. Я с удовольствием бы приказал Мору атаковать второго русского, но моя рация отказалась работать в эти критические секунды.
Затем я оказался ниже ведомого русского, пошел вверх и открыл огонь с близкого расстояния. Машина была немедленно поражена. Прежде чем я отвернул от врага, у него почти полностью оторвался хвост. Я был настолько рад своему успеху, что даже подумал уйти обратно в облака. И поскольку русская зенитная артиллерия все еще молчала, я остался ниже облаков наблюдать за падением самолета, который только что сбил.
Русский пролетел в штопоре приблизительно 100 метров, затем выровнялся, но потом снова вошел в штопор и, наконец, упал на землю. Он закончил свой путь на немецкой территории, во внутреннем дворе дома, окруженном стенами. Самолет остался целым, лишь крылья были сильно деформированы. Немецкие пехотинцы поспешили к месту падения и вытащили из самолета пилота, который, казалось, получил только незначительные повреждения.
В то время как мы следили за сбитой машиной - «Аэрокоброй», - ведущий русский развернулся и теперь был позади нас. Я хотел заманить его немного дальше на нашу территорию и полетел на запад. Русский послал нам вслед несколько очередей и исчез в противоположном направлении.
Таким способом я одержал еще несколько побед, но русские скоро поняли, что к чему, и стали очень осторожными.
Затем наступило время, когда было практически невозможно летать. Весь Крым, особенно его восточная оконечность, был закрыт низкими облаками. Облачность была десять баллов и опускалась до 300 метров. Лишь изредка в ней появлялись разрывы, через которые было видно синее небо.
29 декабря 1943 г. я одержал экстраординарную 80-ю победу, сбив Дуглас «Бостон»[85].
Командный пункт 6-й эскадрильи на аэродроме Багерово располагался в маленьком подземном укрытии. Я сидел с обер-ефрейтором Даутцем, составлявшим донесение о моей победе, одержанной тем утром, когда пронзительно зазвонил телефон. Это был командир группы гауптман Баркхорн: «У меня есть специальное задание для вас. Этим утром радиоразведка узнала, что высокопоставленный русский офицер собирается посетить плацдарм сегодня приблизительно в полдень. Возьмите пару и ждите над Керченским проливом. Вы должны сбить его!»
Поскольку было уже 10.30, мы должны были поспешить, так как было неизвестно, прибудет ли русский генерал вовремя. На мой самолет и на самолет моего ведомого, фельдфебеля Мора, установили дополнительные топливные баки, чтобы быть готовыми к любому развитию ситуации. Мы смогли взлететь вскоре после 11.00.
К тому времени туман рассеялся, и, когда мы поднялись в воздух, солнце уже сияло с безоблачного неба. Мы набрали высоту 6000 метров, находясь еще над сушей, и достигли Керченского пролива. Заняв позицию со стороны солнца, мы с ведомым начали патрулирование от южной оконечности до Тамани и обратно. В эфире соблюдалось радиомолчание.
Время тянулось медленно. Прошла большая часть часа, когда я сигнализировал Мору, чтобы он освободил свой дополнительный топливный бак[86]. Всегда было рискованно идти в атаку со вспомогательным баком. Мало того что скорость самолета снижалась примерно на 40 км/ч, но он также ограничивал и маневренность. Кроме того, попадание в такой бак немедленно превращало «Мессершмит» в пылающий факел. Исходя из всего этого, бак необходимо было сбросить настолько быстро, насколько это возможно.
Со временем мои глаза начали болеть, поскольку постоянный и напряженный поиск врага скоро начал оказывать отрицательный эффект. Я должен был часто смотреть на самолет Мора, чтобы сфокусировать взгляд на объекте, находящемся на другом расстоянии, и таким образом отдохнуть.
Русский должен был скоро появиться. Если он прилетит, то, вероятнее всего, с севера, со стороны Гнилого озера, или непосредственно с востока, через самую узкую часть Керченского пролива. Внезапно мне показалось, что я увидел тень, скользившую по воде залива к северу от Тамани. Но где была тень, там также должно было быть и то, что ее вызвало. Я все еще сомневался, должен ли оставить свою благоприятную позицию из-за этой тени, но она не давала мне покоя, перемещаясь на запад в направлении Крыма. Я помахал Мору и показал вниз. Он кивнул. Мы собирались посмотреть на эту тень поближе.
С 4000 метров все еще не было ничего, что можно заметить с самолета. Обнаруженная нами тень определенно не могла принадлежать истребителю. Машина, приближавшаяся с востока, была весьма большая. Это, должно быть, был самолет генерала, который мы так нетерпеливо ждали. Мор также заметил врага. Было ли возможно, чтобы такой важный самолет летел один, без эскорта истребителей? Я напряг зрение, чтобы обнаружить вероятные самолеты сопровождения. Наконец, я их обнаружил. Восемь истребителей находились поблизости и выше двухмоторной машины.
Если мы хотели заполучить этот «жир номер один»[87], то нужно было спикировать сквозь эти истребители. Русский и все его окружение уже были над серединой Керченского пролива. Я коротко покачал крыльями, и Мор, который хорошо меня понимал, подошел ближе. «Если будет возможно, открывайте огонь вместе со мной», - передал я ему. У нас практически не было времени, потому что, пойми русские истребители, что происходит, будет уже слишком поздно.
Мор держался около меня на той же самой высоте, не более чем в пяти метрах. Теперь открыть створки радиатора, чтобы уменьшить скорость и увеличить время на стрельбу. Я еще раз проверил свое оружие; мое сердце отчаянно колотилось. Затем мы спикировали на русских. Поскольку заход осуществлялся со стороны солнца, эскорт истребителей не сумел нас заметить. Мы могли легко сбить двух из ни о чем не подозревавших русских истребителей, поскольку они летели прямо перед нами, но это было не то, чего мы хотели. Наши глаза были прикованы к «жирному» бомбардировщику.
Мы пикировали прямо через строй истребителей. Нас, наконец, заметили и отчаянно попытались помешать. Но они были неспособны сделать этого, потому что превосходство в скорости позволило нам быстро от них оторваться. Безусловно, мы не могли оставаться позади «жира номер один» слишком долго, иначе истребители атаковали бы нас сзади.
Одно было ясно. У нас есть время, чтобы сделать только один заход на двухмоторную машину, а затем мы должны будем пронестись над плацдармом на малой высоте. Зенитная артиллерия и эскорт истребителей дадут нам жару. «Бостон» быстро увеличивался в моем прицеле, пока не заполнил его полностью. Я не открывал огня, хотя мои нервы были напряжены до предела. Наконец, с дистанции около 400 метров я открыл огонь из всего оружия, и вражеская машина задымилась. Передо мной были вспышки, искры и дым. Я был так близко, что каждая очередь попадала в цель. Мой самолет попал в поток от пропеллеров «Бостона», и его начало так болтать, что о точности стрельбы уже не могло быть речи.
Обломки русского самолета пролетали мимо меня. Он горел, и я был вынужден уйти вверх, чтобы не врезаться в свою жертву. Я пролетел над «Бостоном», .затем спикировал до уровня воды и через несколько секунд был уже над землей.
Меня приветствовал настоящий салют из русских зениток. Я использовал каждую низину, каждый забор и каждый дом, чтобы уйти от мощного заградительного огня. Несмотря на кромешный ад вокруг, я нашел время, чтобы рискнуть и оглянуться назад. Сияющий Мор был позади меня. А еще дальше я увидел, как обреченный вражеский самолет ударился о поверхность воды. Он подскочил вверх метров на десять и совершил большой прыжок к береговым скалам, где, наконец, разлетелся на части.
Зенитки прекратили стрелять, очевидно потеряв нас. Но теперь у нас на хвосте были восемь истребителей эскорта «Бостона». Мор отвернул вправо и затем ушел вверх, в то время как мой «Мессершмит» просто отказывался лететь быстрее. Тогда я вспомнил, что открыл створки радиатора. Это могло бы стать смертельным для меня, потому что русские быстро приближались и определенно настигли бы меня, не исправь я вовремя свою ошибку. С закрытыми створками радиатора я оторвался от них.
Мы все еще летели на малой высоте и, возможно, уже были над своей территорией. Следующий взгляд назад показал, что русские отвернули. Я вызвал Мора. Затем мы развернулись влево и начали набор высоты. Я должен был знать, что стало с двухмоторной машиной. Осматриваясь вокруг, я увидел огромное облако дыма над восточной оконечностью Крыма, в месте, где, как я полагал, разбился «Бостон».
Мы сначала направились на восток, затем на север и увидели обломки «Бостона». Русские солдаты суетились вокруг горящей машины, очевидно пытаясь кого-нибудь спасти. Мы открыли огонь по «Бостону» с 1000 метров, чтобы гарантировать, что русским не останется ничего для восстановления.
Когда я выравнивал самолет, то почувствовал мощный удар, который подбросил его в воздухе. Поскольку он все еще реагировал на управление, это не могло быть серьезным повреждением. Мчась низко над землей, я оглянулся назад и увидел, что огромное облако дыма скрыло место падения самолета. «Бостон», должно быть, взорвался в тот самый момент, когда я пролетал над ним, и это взрывная волна подбросила меня в воздухе. На сей раз никакие русские истребители не появились позади нас, поскольку мы летели на скорости более 700 км/ч. Уже над немецкой территорией я снова набрал высоту и посмотрел на ад, сверкавший вдали. Наша миссия закончилась успехом. Естественно, об этой победе впоследствии было много разговоров. Я могу вспомнить очень «хорошие» слова Хейнца Захсенберга о том, что я давно миновал свой пик в качестве летчика-истребителя и вряд ли доживу до преклонных лет. Во второй раз он оказался почти прав. Несколькими днями позже после того, как сбил «Бостон», я встретил настоящего русского аса-истребителя. Лишь благодаря удаче я остался жив.
Как это часто случалось, я увидел над Керченским проливом двоих русских и поднялся вслед за ними, не обратив внимания на свою позицию. Моментально мы оказались втянутыми в восхитительную драку. Передо мной был вражеский истребитель, позади меня - молодой унтер-офицер, который выполнял свой третий вылет в качестве моего ведомого, а позади него - другой русский. После третьего виража я понял, что это становится опасным для моего ведомого. Русский позади него приближался, в то время как я был неспособен добраться до самолета перед собой.
Поэтому, выполняя мой приказ, ведомый вышел из виража и спикировал в направлении немецкой территории. В тот же самый момент русский впереди выровнял самолет и попытался уйти в восточном направлении. Взгляд назад убедил меня, что второй русский еще не может открыть огонь, так что я спикировал вслед за первой машиной. Мы оба снижались к большой плавучей зенитной батарее в Керченском проливе. Ситуация становилась слишком рискованной, и я отвернул. Теперь я летел на запад на высоте 500 метров.
Я все время следил за другим русским. Сначала он летел надо мной, а затем, пропустив меня, развернул свою машину и спикировал на меня. Мне ничего не оставалось, как только выполнить разворот. Я выждал момент, пока он не окажется в пределах досягаемости моего оружия, и бросил «Мессершмит» в настолько энергичный вираж, что за машиной появились два длинных конденсационных следа. Вражеский самолет немедленно выровнялся, развернулся вслед за мной и начал новый заход. Русский приближался, и я должен был снова быстро уклониться, чтобы не получить очередь. На сей раз русский последовал за мной. Он развернулся так же резко, как и я, и теперь был непосредственно сзади. Самолет был так близко, что я мог видеть стволы его пушек. Но он продолжал сближение, и носовая часть машины позади меня становилась все больше и больше.
Не слишком приятно чувствовать позади преследующего врага, особенно если он более маневренный. Русский пилот теперь должен был подойти еще ближе и учесть упреждение, если хотел добиться успеха. Иначе бы пули прошли мимо хвоста моего самолета, не причинив ему никакого ущерба. Практически все русские пилоты, которых я встречал, в такой ситуации начинали стрелять и тратили свои боеприпасы впустую. Как только весь боекомплект был израсходован, они отворачивали и исчезали. Однако этот вражеский пилот реагировал по-другому. Он заставлял меня ждать, лишь позволяя мне чувствовать крайнюю опасность. Я бесился и дергал за ручку управления, поочередно давил на педали руля направления, уклонялся, скользил на крыло и на мгновение оставался в покое. Но я не мог стряхнуть русского - он держался позади меня словно тень. Я не мог уйти от него с набором высоты, потому что его машина имела такую же скороподъемность, что и моя. Крутое пикирование, которое могло стать моим спасением, было невозможно, потому что высота была лишь 300 метров. Так что пришлось бороться за свою жизнь ругаясь и потея. Немецкие позиции начинались приблизительно в километре от места воздушного боя. Для истребителя недалеко, рукой подать. Но этот русский сзади не давал мне даже небольшого шанса приблизиться к ним. Я выполнил крутой вираж, а затем максимально долго летел прямо к немецкой территории. Но я ушел не более чем на 100 метров, потому что снова был вынужден начать разворот, чтобы не быть сбитым. Я сумел с разворота выполнить полупетлю, и поскольку моя машина не имела практически никакой скорости, я развернулся почти что на месте. В результате крутого крена противник несколько отстал, но, выполнив затем кабрирование, он оказался даже ближе, чем прежде. И тем не менее он не стрелял. Он находился вплотную ко мне. Если бы я летел по прямой лишь секунду или прекратил бы маневрировать, то был бы уже покойником. Я так работал ручкой управления и педалями руля направления, что моя машина едва ли не танцевала. Игра продолжалась уже в течение десяти минут без единого выстрела со стороны русского. Он теперь находился всего лишь в 20 метрах сзади. Меня могла спасти лишь удача. Именно в тот момент три Bf-109 прошли наверху, возможно в 1000 метров выше. Я закричал по радио: «Парни, снижайтесь! Я прямо под вами. Уберите этого ублюдка с моего хвоста, товарищ собирается прикончить меня!» Но, несмотря на то что я отчаянно кричал, мои товарищи не отвечали. Русский прилип ко мне сзади, словно пиявка, и тем не менее не стрелял. Я просто не мог больше это выдерживать и поставил все на одну карту. Я еще раз выполнил «иммельман» и направил свой «Мессершмит» к безопасному берегу.
«Почему он не стреляет? - думал я. - Если я упаду в воду, то, по крайней мере, не погибну. Лучше плавать в воде, чем выносить эту длинную пытку». Едва я подумал об этом, как в моем «ящике» послышался резкий шум. По крайней мере, напряженность спала. Появилось так много трассеров, что я не знал способа увернуться от них. Инстинктивно я коротко потянул ручку управления на себя, а затем резко пошел вниз в момент, когда он начал стрелять. Я снова услышал грохот его пушек и еще раз перешел в пикирование. Я был уже над землей и мчался в середину зоны огня немецкой зенитной артиллерии. Что лучше, быть сбитым врагом или собственными зенитками? Это был настоящий ад. Трассеры летели в меня со всех сторон, но я несся прямо через них. Затем неожиданно обстрел прекратился. Я посмотрел назад: русский исчез. Отвернул ли вражеский самолет или он был сбит? В этот момент я знал только то, что зенитчики спасли меня от неминуемой смерти. Я отправился домой и даже сумел посадить свой «Мессершмит». Совершенно мокрый от пота, я выбрался из кабины и в изнеможении стоял на крыле. Двадцать шесть пулевых отверстий в машине были доказательством навыков русского в теории и практике стрельбы. Меня никогда так не превосходили в воздухе. Я не смог заставить себя снова сесть за штурвал в тот день. Этот воздушный бой стал для меня уроком: больше никогда русский не прижмет меня сверху на малой высоте. На следующий день, в значительной степени оправившись от страха, я даже смог вылететь на свою излюбленную разведку погоды. Я появился над Керченским проливом на безопасной высоте 5000 метров и сразу же заметил двоих русских истребителей приблизительно в 1000 метров ниже меня. Оставив своего ведомого выше, я атаковал эти два Яка. Они, должно быть, увидели меня, потому что немедленно попытались развернуться.
Подражая русскому накануне, я не спикировал вниз. Вместо этого я ушел вверх и немедленно выполнил вторую атаку. Двое русских резко отвернули, за обоими самолетами заструился конденсационный след. Я спикировал ниже, затем ушел в сторону и стал набирать высоту, пока не оказался выше их, а потом выполнил третий заход. Я сбросил скорость своего «сто девятого», перевернул его на спину, круто пошел вниз и оказался в хвосте ведомого вражеского истребителя. Последний сделал переворот и начал полупетлю.
Наученный событиями предыдущего дня, я не спикировал за ним, а предпочел вцепиться в хвост другого русского. Очевидно, он был слишком горд, чтобы сделать полупетлю, подобно своему ведомому. Он позволил мне приблизиться почти на дистанцию прямого выстрела, а затем бросил свой самолет в энергичный вираж. Поскольку я ожидал этого маневра, то сделал то же самое и остался сзади него. Когда в течение нескольких мгновений он летел только прямо, я сумел несколько раз попасть в него. Русский немедленно снова начал разворот.
Я выполнил разворот с немного меньшим радиусом, чем мой противник, прицелился в точку перед его носом, открыл огонь и снова несколько раз попал в русского. В то время как он выполнял в воздухе самые удивительные фигуры, я летел прямо вперед, не позволяя ему уйти. К сожалению, после первых выстрелов пушка отказала, а множество попаданий из двух моих пулеметов враг был способен выдерживать.
В ходе этой бурной «собачьей схватки» другой русский снова набрал высоту и готовился напасть на меня сверху. Он все еще находился далеко, чтобы быть угрозой, но я должен был спешить, если хотел сбить того, кто был передо мной. Этот «товарищ» также был неплохим летчиком. Он маневрировал без остановок и не позволял мне занять позицию для стрельбы.
Мы крутились уже в течение более десяти минут, когда пилот впереди меня выровнял самолет и круто спикировал. Именно на это я надеялся и этого ждал. Поскольку «Мессершмит» был тяжелее Яка, я быстро приблизился к нему и затем нажал на все кнопки спуска оружия. В следующий момент передо мной раздался взрыв, и все, что упало в Керченскую гавань, было лишь обломками. Русский пилот раскачивался под куполом своего парашюта. Когда я отворачивал, мою машину сотряс мощный удар. Ага, я совершенно забыл, что позади меня был еще один. Я немедленно резко спикировал. Русский больше не стрелял, и я не видел его у себя сзади. Я продолжал пикировать к Керчи. На 1500 метрах и скорости 600 км/ч я потянул за ручку управления, чтобы выйти из пикирования. Она подалась удивительно легко. В тот же самый момент я понял, что все еще пикирую и что руль высоты не реагирует. Я мгновенно отбросил мысль выпрыгнуть с парашютом, потому что на такой скорости не смог бы покинуть самолет.
Керчь становилась все ближе, и через несколько секунд я должен был врезаться в центр разрушенного города. Вдруг у меня возникла мысль: триммеры. Проклятье, триммеры! Я установил их в положение «перетяжелить нос», когда начал пикирование.
С такой скоростью, на какую был способен, я начал обеими руками крутить штурвал управления триммерами[88]. Я выровнял самолет прямо над Керчью. Она была так близко! Поскольку я все еще находился в воздухе, то осмотрел свою машину и обнаружил пулевую пробоину в крыле, прямо около конца элерона. Я был потрясен, когда, отклонив ручку управления влево, обнаружил, что элерон заклинило и он лишь слегка двигается. Как приземляться без руля высоты и без работающего элерона? Но это было еще не все. Я нашел свой аэродром и собирался начать заход на посадку, когда самолет начал сваливаться в пикирование, едва скорость стала ниже 300 км/ч. Тем временем я приблизился к аэродрому. Стало ясно, что придется садиться «на живот» на скорости 300 км/ч. Я начал разворачивать машину, пока она не встала по оси аэродрома. Он находился прямо передо мной, и мне повезло, что в тот момент никто не собирался взлетать или садиться. Я осторожно снижался к летному полю и убрал газ перед самой посадкой. Лопасти винта немедленно ударили по земле. Машина подпрыгнула и упала на землю, затем снова подпрыгнула в воздух и опять ударилась о землю. Самолет еще несколько раз подпрыгнул и, наконец, заскользил на «животе». В конце концов он остановился перед маленьким пригорком на краю посадочной полосы.
Я выбрался наружу и осмотрел повреждения. На сей раз я получил только два попадания, но в этом случае мне больше и не требовалось.
Мой ведомый приземлился после меня. Он видел все и подтвердил мою 84-ю победу. Однако его подтверждение было не нужно, поскольку на командном пункте уже хорошо знали о моем бое. Там знали даже гораздо больше, и я смог узнать, что сбил одного из хорошо известных русских летчиков-истребителей. Наш пост радиоперехвата обнаружил частоту, использовавшуюся двумя вражескими истребителями, и перехватил следующие обрывки их радиопереговоров: «Внимание! Два мессера выше нас. Мы атакованы! Разворот! Внимание, атака снова! Он приближается! Продолжай разворот!» - «Я должен спикировать, иначе он подстрелит меня!» - «Выводи! Он не пошел за тобой! Скорее, он попал в меня!» - «Снова попадания! Быстрее, обстреляй этот жалкий мессер! Помоги мне! На помощь, на помощь! Я - М., прошу помощи. У меня жена и дети! На помощь, на помощь!»
Я чувствовал жалость к этому бедняге, тем более что мог понять, как плохо ему, должно быть, было. Я сам был близок к призыву о помощи предыдущим днем. Возможно, эта проблема волновала бы меня в течение некоторого времени, если бы четырьмя днями позже тот же самый пост радиоперехвата не сообщил новость, что мой «товарищ» М. снова с увлечением носится в небе. Он благополучно опустился на парашюте и был выловлен из воды своими товарищами. Возможно, позднее он сбил некоторых из моих товарищей. В это время мой друг Хейнц Захсенберг снова стал предметом разговоров. Он ненавидел и презирал «собачьи схватки». Он отказывался вступать в маневренный бой с врагом, вместо этого одерживая свои победы элегантно и с превосходством. Он всегда утверждал: «Я постоянно выше всех. Если я лечу слишком низко, по неосторожности или вынужденно, то тогда я быстрее, чем кто-либо!»
Да, у Хейнца были свои причуды. Они начинались на взлете. Он всегда забирался в свою машину одним и тем же образом и мог трижды вылезти из своего «Мессершмита», стоявшего с уже работающим двигателем, и не взлетать, потому что его механик, обер-ефрейтор Роммель, не помахал ему, когда он собирался выруливать на взлет. Поднявшись в воздух, он первым делом надевал «шноркель»[89] - кислородную маску. Хейнц утверждал, что не может летать без кислорода и всегда носил маску. Однажды мне представилась возможность вылететь на самолете Захсенберга. В ходе полета я так и не смог определить скорость, на которой двигатель его желтой «восьмерки» работал бы ровно. Но почему? Все оказалось очень просто, Хейнц признавал лишь одно положение дросселя в воздухе - полностью открытым! Крымская погода также была не по вкусу Хейнцу. Облака обычно висели довольно низко, так что он летая очень близко к нижней кромке облачности на максимальном газе. Мы вместе летели в одном звене в один из этих тоскливых зимних дней, когда кромка облаков была на 2500 метрах. Мы набрали высоту и оказались над Керченским проливом. Хейнц не имел никакого желания летать над морем и вместе со своим ведомым резко развернулся, чтобы направиться на юг вдоль побережья непосредственно под облачной кромкой. Поскольку в назначенном нам районе были замечены русские, я хотел пролететь, по крайней мере, до косы Тузла - маленького острова посередине Керченского пролива К сожалению, врага нигде не было видно. Поэтому мы тоже развернулись и неторопливо полетели в юго-западном направлении к побережью.
Затем я увидел одиночный самолет. Внезапно из облаков выпал другой самолет и обстрелял первый. «Ага, - подумал я, - это Захсенберг». В то время как первый самолет упрямо придерживался своего курса, второй выполнил вторую атаку, отвернул и снова атаковал. За самолетом впереди уже тянулся большой шлейф вытекавшей охлаждающей жидкости, и он направлялся к нашему аэродрому. Русский - это, должно быть, был только он - снова исчез в облаках.
При заходе на посадку я увидел на летном поле обгоревший, дымившийся «Мессершмит». Это была желтая «восьмерка» Хейнца Захсенберга. Вот что случилось: осознавая свою высоту и скорость, Хейнц, как всегда, думал: «Никто не сможет достать меня!» Он перестал смотреть назад и сконцентрировался на обнаружении вражеских самолетов, уверенный, что его никто не застанет врасплох. Но вдруг из облаков позади него спикировал русский, получивший все преимущества. Когда пули начали стучать по обшивке его машины, Хейнца не взволновало, что дела идут не так, как надо: «Что-то с двигателем, сегодня он определенно стучит!» Лишь во время третьей атаки, когда очередью почти что срезало левый радиатор, Захсенберг не смог больше не замечать русского. Увидев прямо позади своего самолета большой красный нос врага, он начал маневрировать. Он спас свою жизнь, умело выполнив полупетлю. Его «Мессершмит» был кучей хлама, но он смог дотянуть на нем до аэродрома. Там он выскочил из него и успел отбежать перед тем, как взорвался боекомплект.

Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат