Задача решалась бы просто, если бы читатель имел перед глазами два готовых

Ильенков Э.В.
Наука логики
«Наука логики»
Понять гегелевскую логику – значит не только уяснить прямой смысл ее
положений, т.е. сделать для себя своего рода подстрочный перевод ее текста
на более понятный язык современной жизни. Это лишь полдела. Важнее и
труднее рассмотреть сквозь причудливые обороты гегелевской речи тот
реальный предмет , о котором эта речь на самом деле ведется. Это и значит
понять Гегеля критически – восстановить для себя образ оригинала по его
характерно-искаженному изображению. Научиться читать Гегеля
материалистически, так, как читал и советовал его читать В.И. Ленин,
значит научиться критически сопоставлять гегелевское изображение предмета
– с самим этим предметом, на каждом шагу прослеживая расхождения между
копией и оригиналом.
Задача решалась бы просто, если бы читатель имел перед глазами два готовых
объекта такого сопоставления – копию и оригинал. Но в таком случае
изучение гегелевской логики было бы очевидно излишним, и представляло бы
интерес разве что для историка философии. Оно не открывало бы читателю
ничего нового в самом предмете, а в его гегелевском изображении
обнаруживало бы, естественно, одни «искажения» – одни лишь несходства с
изображаемым, одни лишь причуды идеалиста. В самом деле – глупо тратить
время на изучение предмета по его заведомо искаженному изображению, если
перед глазами находится сам предмет, или, по крайней мере – его точный,
реалистически выполненный и очищенный от всяких субъективных искажений
портрет...
К сожалению, или по счастью для науки, дело обстоит не столь просто.
Прежде всего возникает вопрос: с чем непосредственно придется сопоставлять
и сравнивать теоретические конструкции «Науки логики», этой «искаженной
копии»? С самим оригиналом, с подлинными формами и законами развития
научно-теоретического мышления? С самим процессом мышления, протекающим в
строгом согласии с требованиями подлинно-научной Логики?
Но это возможно лишь при том предположении, что читатель уже заранее им
обладает, владея развитой культурой логического мышления в такой мере, что
не нуждается ни в ее совершенствовании, ни в ее теоретическом изучении.
Такой читатель и в самом деле имел бы право смотреть на Гегеля только
сверху вниз, и мы не осмелились бы советовать ему тратить время на
прочтение «Науки логики». Предположив такого читателя, мы могли бы лишь
посетовать на то, что он до сих пор не осчастливил человечество своим
руководством по логике, во всех отношениях более совершенным, нежели
гегелевское, и тем самым не сделал изучение последнего для всех столь же
ненужным, как и для себя лично.
Читатель с подобным самомнением не выдуман, нами. Он существует, и у него
немало единомышленников. Из их рядов и рекрутируются ныне
философы-неопозитивисты, всерьез полагающие, будто в их обладании
находится «логика науки», «логика современного научного знания», точное и
неискаженное описание логических схем научного мышления. Исходя из такого
представления, неопозитивисты считают излишним и даже вредным уже простое
знакомство с гегелевской логикой. Усомниться в основательности их
претензий заставляет уже тот факт, что все вместе взятые неопозитивистские
труды по логике не смогли и не могут воспрепятствовать тому могучему
воздействию, которое оказала и продолжает оказывать на реальное научное
мышление та традиция в логической науке, к которой принадлежит
теоретическое наследие Гегеля. С другой стороны, анализ работ
неопозитивистов показывает, что их претенциозная «логика науки»
представляет собой всего-навсего педантически-некритическое описание тех
рутинных логических схем, которыми давным-давно сознательно пользуется
любой представитель математического естествознания. Именно поэтому «логика
науки» ничему новому его научить и не может. Она просто показывает ему,
как в зеркале, то, что он и без нее прекрасно знает – его собственные
сознательные представления о логике собственного мышления, о схемах его
собственной работы.
А вот в какой мере эти традиционные сознательно применяемые в
математическом естествознании логические схемы согласуются с
действительной логикой развития современного научного знания – этим
вопросом неопозитивистская логика попросту не задается. Она вполне
некритически «описывает» то, что есть, и в этой некритичности по отношению
к «современной науке» усматривает даже свою добродетель.
Между тем единственно-серьезный логический вопрос, то и дело вырастающий
перед теоретиками конкретных областей научного познания, заключается
именно в критическом анализе наличных логических форм с точки зрения их
соответствия действительным потребностям развития науки, действительной
логике развития современного научного знания. И в этом отношении
гегелевская «Наука логики», несмотря на все ее связанные с идеализмом
пороки, может дать современной науке бесконечно больше, чем претенциозная
«логика науки». Именно для понимания действительных форм и законов
развития современного научно-теоретического познания, которые властно
управляют мышлением отдельных ученых зачастую вопреки их наличному
логическому сознанию, вопреки их сознательно принимаемым логическим
установкам.
Приходится исходить из того, что подлинная Логика современной науки
непосредственно нам не дана, ее еще нужно выявить, понять, а затем –
превратить в сознательно применяемый инструментарий работы с понятиями, в
логический метод разрешения тех проблем современной науки, которые не
поддаются рутинным логическим методам, выдаваемым неопозитивистами за
единственно-законные, за единственно-научные.
Но если так, то критическое изучение «Науки логики» не может сводиться к
простому сравнению ее положений – с той логикой, которой сознательно
руководствуются современные естествоиспытатели, считая последнюю
безупречной и не подлежащей сомнению; не следует думать, что Гегель прав
только в тех пунктах, где его взгляды согласуются с логическими
представлениями современных естествоиспытателей, а в случае их разногласия
всегда неправ Гегель. При ближайшем рассмотрении ситуация может оказаться
как раз обратной. Может статься, что именно в этих пунктах гегелевская
логика находится ближе к истине, чем логические представления ныне
здравствующих теоретиков, что как раз тут он и выступает от имени логики,
которой современному естествознанию не хватает, той самой логики,
потребность в которой назрела в организме современной науки и не может
быть удовлетворена традиционными логическими методами.
Если все это иметь в виду, то задача, перед которой оказывается читатель
«Науки логики», рисуется по существу исследовательской. Трудность ее в
том, что гегелевское изображение предмета, в данном случае мышления,
придется критически сопоставлять не с готовым заранее известным его
прообразом, а с предметом, контуры которого только впервые и начинают
прорисовываться в ходе самого критического преодоления гегелевских
конструкций.
Читатель оказывается как бы в положении узника платоновской пещеры, он
видит лишь тени, отбрасываемые невидимыми для него фигурами, и по контурам
этих теней должен реконструировать для себя образы самих фигур, которые
сами по себе так и остаются для него невидимыми... Ведь мышление и в самом
деле невидимо...
Реконструировать для себя сам прообраз, представленный в гегелевской
логике вереницей сменяющих друг друга «теней», каждая из которых
своеобразно искажает отображаемый ею оригинал, читатель сможет в том
случае, если ясно понимает устройство той оптики, сквозь которую Гегель
рассматривает предмет своего исследования. Эта искажающая, но вместе с тем
и увеличивающая, оптика (система фундаментальных принципов гегелевской
логики) как раз и позволила Гегелю увидеть, хотя бы и в
идеалистически-перевернутом виде, диалектику мышления, ту самую логику,
которая остается невидимой для философски-невооруженного взора, для
простого «здравого смысла»
Прежде всего важно ясно понять, какой реальный предмет исследует и
описывает Гегель в своей «Науке логики», чтобы сразу же обрести
критическую дистанцию по отношению к его изображению. Предмет этот –
мышление «Что предмет логики есть мышление – с этим все согласны», –
подчеркивает Гегель в своей «Малой логике» 1 . Далее совершенно логично
логика как наука получает определение «мышления о мышлении» или «мыслящего
само себя мышления».
В этом определении и в выраженном им понимании нет еще ровно ничего ни
специфически-гегелевского, ни специфически-идеалистического. Это
просто-напросто традиционное представление о предмете логики как науки,
доведенное до предельно-четкого и категорического выражения. В логике
предметом научного осмысления оказывается само же мышление, в то время как
любая другая наука есть мышление о чем-то другом, будь то звезды или
минералы, исторические события или телесная организация самого
человеческого существа с его мозгом, печенью, сердцем и прочими органами.
Определяя логику как «мышление о мышлении», Гегель совершенно точно
указывает ее единственное отличие от любой другой науки.
Однако эта дефиниция сразу же ставит нас перед следующим вопросом и
обязывает к не менее ясному ответу, а что такое мышление?
Само собой разумеется, отвечает Гегель (и в этом с ним также приходится
согласиться), что единственно-удовлетворительным ответом на этот вопрос
может быть только самое изложение «сути дела», т.е. конкретно-развернутая
теория, сама наука о мышлении, «наука логики», а не очередная «дефиниция».
(Сравни слова Ф. Энгельса. «Наша дефиниция жизни, разумеется, весьма
недостаточна, поскольку она далека от того, чтобы охватить все явления
жизни, а, напротив, ограничивается самыми общими и самыми простыми среди
них. Все дефиниции имеют в научном отношении незначительную ценность.
Чтобы получить действительно исчерпывающее представление о жизни, нам
пришлось бы проследить все формы ее проявления, от самой низшей до
наивысшей» 2 . И далее: «Дефиниции не имеют значения для науки, потому
что они всегда оказываются недостаточными. Единственно реальной дефиницией
оказывается развитие самого существа дела, а это уже не есть дефиниция» 3
).
Однако в любой науке, а потому и в логике, приходится все же
предварительно обозначить, контурно очертить хотя бы самые общие границы
предмета предстоящего исследования – т.е. указать область фактов, которые
в данной науке надлежит принимать во внимание. Иначе будет неясен критерий
отбора фактов, а его роль станет исполнять произвол, считающийся только с
теми фактами, которые «подтверждают» его обобщения, и игнорирует все
прочие, неприятные для него факты, как не имеющие, якобы, отношений к
делу, к компетенции данной науки, И Гегель такое предварительное
разъяснение дает, не утаивая от читателя (как то делали и делают многие
авторы книг по логике), что именно он понимает под словом «мышление».
Этот пункт особенно важен, от его верного понимания зависит все остальное.
Не разобравшись до конца в этом пункте, не стоит даже приступать к чтению
последующего текста «Науки логики», он будет понят заведомо неверно.
Совсем не случайно до сих пор основные возражения Гегелю, как
справедливые, так и несправедливые, направляются как раз сюда.
Неопозитивисты, например, единодушно упрекают Гегеля в том, что он, де,
недопустимо «расширил» предмет логики своим пониманием «мышления», включив
в его границы массу вещей, которые «мышлением» в обычном и строгом смысле
назвать никак нельзя.
Прежде всего – всю сферу понятий, относившихся по традиции к «метафизике»,
к «онтологии», то есть к науке «о самих вещах», всю систему категорий –
всеобщих определений действительности вне сознания человека, вне
«субъективного мышления», понимаемого как психическая способность
человека, как лишь одна из психических его способностей.
Если под «мышлением» иметь в виду именно это, а именно психическую
способность человека, психическую деятельность, протекающую в человеческой
голове и известную всем как сознательное рассуждение , как «размышление»,
то неопозитивистский упрек Гегелю и в самом деле придется посчитать
резонным.
Гегель действительно понимает под «мышлением» нечто иное, нечто более
серьезное и, на первый взгляд, загадочное, даже мистическое, когда
говорите «мышлении», совершающемся где-то вне человека и помимо человека,
независимо от его головы, о «мышлении как таковом», о «чистом мышлении», и
предметом Логики считает именно это – «абсолютное», сверхчеловеческое
мышление. Логику, согласно его определениям, следует понимать даже как
«изображение бога, каков он есть в своей вечной сущности до сотворения
природы и какого бы то ни было конечного духа» 4 .
Эти – и подобные им – определения способны сбить читателя с толку, с
самого начала дезориентировать его. Конечно же, такого «мышления» – как
некоей сверхъестественной силы, творящей из себя и природу, и историю, и
самого человека с его сознанием нигде во вселенной нет. Но тогда
гегелевская Логика есть изображение несуществующего предмета, выдуманного,
чисто-фантастического объекта?
Как же быть в таком случае, как решать задачу критического переосмысления
гегелевских построений? С чем, с каким реальным предметом, придется
сравнивать и сопоставлять вереницы его теоретических определений, чтобы
отличить в них истину от заблуждения?
С реальным мышлением человека? Но Гегель ответил бы, что в его «Науке
логики» речь идет совсем не об этом, и что если эмпирически-очевидное
человеческое мышление не таково, то это совсем не довод против его Логики,
изображающей другой предмет. Ведь критика теории лишь в том случае имеет
смысл, если эту теорию сравнивают с тем самым предметом, который в ней
изображается, а не с чем то иным. В противном случае критика направляется
мимо цели. Нельзя же, в самом деле, «опровергать», например, таблицу
умножения указанием на тот очевидный факт, что в эмпирической
действительности дело обстоит совсем не так, что там дважды две капли
воды, например, дают при их «сложении» вовсе не четыре, а и одну, и семь,
и двадцать пять, уж сколько получится в силу случайно складывающихся
обстоятельств. То же самое и здесь. С фактически протекающими в головах
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат