Злодей ли "Злодзей"? - Очерк Краеугольные камни этнической культурологии 4

Злодей ли "Злодзей"?

Разбойник – бывший Мужик.

И "Злодзей" (разбойник), и "Маскаль" – маргиналы, люди, оторвавшиеся от "корней". В случае Злодзея эта трансформация часто происходит по ходу сказки: Мужик становится разбойником от безнадежности, из чувства мести или просто по глупости. В принципе любой человек может стать Злодзеем в том случае, если не разделяет важнейшего принципа крестьянской жизни – терпения. Потому отношение к Злодзею двояко: несмотря на то, что поведение Злодзея абсолютно несоотносимо с ценностями крестьянства, он не является сугубо отрицательным героем, а часто даже выполняет позитивные функции. Не случайно Злодзей чрезвычайно редко убивает: его "профессия" – воровство. Злодзей одновременно и близок к Мужику (до ухода в лес он и был Мужиком), и далек от него (ибо не разделяет его важнейших ценностей – терпения, оседлости, трепетного отношения к собственности "своих" и т.д.).
В ряде сказок происхождение Злодзея оговорено конкретно. Это сын крестьянина или вдовы, часто ленивый, не способный к работе на земле. Нередко отец, видя, что из сына не выходит ничего путного, сам отсылает его в обучение разбойникам. Иногда в лес его отвозят злые братья, желая отделаться от лишнего рта – уже не в образовательных целях, а в надежде на его гибель "дурня". Порой юноша уходит в лес по собственному выбору: по большей части это реакция на издевательства Пана, и тогда герой, влекомый жаждой мести не только за себя, но и за односельчан, преображается в благородного разбойника (таков герой нескольких сказок крестьянин Римша).
В силу "почвенного" происхождения разбойника, он, как правило, не убивает и даже не избивает крестьян, а только Чужих. И обман, и воровство Злодзея в сказках часто подаются комически: вероятно, по той причине, что на его образе остается "метка" крестьянского сына-неудачника. Потому его цели нередко мелки, а путь к ним смехотворен. Так, например, популярен сюжет, где разбойники воруют сало. Примечательна здесь и техника освещения дороги: один разбойник несет украденное, а второй "бо ноч была цёмна,... спусціўшы ганавіцы, ідзе прад ім ракам і свеціць" [188, с. 55]. В то время, когда создавались многие из сказок, разбойники представляли собой не мифическую, а вполне реальную опасность Вероятно, смех призван сгладить ощущение страха перед разбойником.

Разбойник "свой" и разбойник "чужой".

Образ Злодзея двоится: с одной стороны, это тот же Мужик, вынужденно ставший разбойником, с другой – вызывающий ужас житель леса. Для начала остановимся на первом образе, связанным с мужичьим происхождением Злодзея. Он не вполне Чужой, что явственно прочитывается в сказке. Если он даже крадет у крестьян, то это не просто воровство, а своего рода поучение: не случайно Злодзей наказывает не самых достойных членов социума. Часто он рассчитывает на жадность крестьянина, подбрасывая ему какую-то вещь (как, например, сапог) и тем самым завлекает Мужика, рассчитывающего на шальную удачу, в свои тенета. Как и в случае с Чертом, выбор – пытаться ли присвоить найденную вещь или пройти мимо и остаться в безопасности – за Мужиком. Злодзей становится карающей силой лишь в том случае, если Мужик прежде проявит черты, неодобряемые "грамадой".
Таким образом, на первом уровне осмысления сказки характеристика Злодзея колеблется на весах между наследственной мужицкой хитростью и комической, нелепой ролью, которая связывается с его неспособностью к труду. Можно предположить, что такой Злодзей испытывает некий "комплекс неполноценности" по отношению к Мужику с его стабильным бытом и твердой жизненной позицией. Вероятно, поэтому разбойники могут исправиться в том случае, если испытают положительное влияние со стороны. Так, девочка, заброшенная в логово разбойников, настолько преображает их жизнь, что "годзі яны красьці да разбіваць. Давай яны лавіць звярыну да рыбу, давай пасьці да даглядаць тое гаўядо. Нарэшце пачалі яны рабіць будоўлю да як умелі карпаць землю, каб зарабіць сабе хлеб" [189, с.176].
Однако чаще Злодзей не возвращается к крестьянской жизни. В результате накопления "черного капитала" он отходит от дел, становится богачом и женится на королевне ("Майстар-злодзей") или паненке ("Як Іванушка навучыўся красці і ажаніўся на дачцы пана"). Другой вариант развития событий таков: достигнув статуса главного Злодзея, он перестает самолично разбойничать, но остается в шайке в качестве мозгового центра. Это свидетельствует о том, что водораздел между Мужиком и Злодзеем отчетлив – и это несмотря на единство происхождения, а также на то, что способы кражи и обмана, как правило, напоминают аналогичные "штуки" Мужика, да и объект их часто один – Пан.
На это причудливое "сходство-различие" Мужика и Злодзея прямо указывается в сказке "Аб Сахарку-злодзею": в ее начале говорится о чудовищной природе разбойника, о том, что он достоин худшего наказания – и при этом с большой симпатией описывается герой – Злодзей. Эта симпатия вызывается двумя чертами Сахарка: во-первых, его рождением от бедной вдовы и, следовательно, родством по происхождению, а во-вторых, тем, что объект применения его разбойничьего таланта – Пан.
Напрашивается предположение, что "разбойник вообще" (Злодзей как таковой) и местный Злодзей из крестьян типологически различны, и соответственно разным должно быть отношение к ним. "Разбойник вообще", чьи корни в Хаосе леса, – страшен и чужд. Местный Злодзей – давний знакомец. Его ремесло – последний выход из безнадежности и беспросветной нищеты. Потому социальная функция местного Злодзея часто расходится с его внутренней благородной сущностью.

Злодзей как мистическое существо.

При всех его не столь уж редких в сказке положительных качествах Злодзей в любом случае – маргинал. Даже если он он одарен человечностью – в конечном итоге он нарушитель. И дело даже не в том, что Злодзей совершает неодобряемые действия: в этом грань между Мужиком и разбойником тонка (вспомним хитроумные кражи, на которые идет Мужик). Но в отличие от него Злодзей запятнан самим своим образом жизни, причастен к Хаосу. Поясню на примере сказки.
Герой сказки "Як браты дзеліліса", бедняк, подчистую ограбленный собственным братом, из жалости спасает разбойника от казни. Уже назавтра он убеждается в том, что долг платежом красен: его сени оказываются завалены снедью, привезенной благодарным разбойником. Но на этом функции Злодзея не завершаются: он шантажирует "упраўнага да скупога" брата Мужика с тем, чтобы тот по справедливости поделился с обобранным им родственником. Делает он это так: подкидывает под дверь "скупердзягі" тело только что похороненной тещи и озвучивает ее воображаемую речь: "Аддай беднаму брату каровы і валы, бо я на тым сьвеце не маю супакою" [189, с. 110]. Испуганный скупец делает то, что повелел призрак. Однако после вторичного погребения теща не без помощи Злодзея вновь "воскресает" и приходит к Богачу, требуя, чтоб он отдал брату свиней, овец и "рознага дабра" [там же].
В этой сказке весьма четко выражены три свойства разбойника. Об одном мы уже говорили – это умение быть благодарным и благородным. Второе качество – хитроумие и даже фантазия, которые сказываются в самом способе наказания. Обе эти черты роднят его с Мужиком. Но есть и третья – связь с потусторонним миром. Злодзей делает совершенно недопустимый, чудовищный для крестьянина шаг: дважды выкапывает труп из земли (уж не говоря о том, что именно он, пусть по случайности, и убил тещу). Злодзей нарушает границу между мертвым и живым, более того, использует страшный образ "ходячего покойника" – олицетворение потусторонней силы. Тем самым Злодзей ломает естественный порядок взаимосвязи здешнего и иного миров. И в этом смысле Злодзей и Мужик стоят по разные стороны баррикады.
Не случайно в этой сказке не указывается на крестьянское происхождение разбойника (он появился как бы "ниоткуда"): сознательно или нет, но сказочник не причисляет его к Своим, даже несмотря на то, что Злодзей действует во благо бедняку. Более того, этим случаем их взаимодействия ограничиваются: "бедны чалавек стаў жыць да пажываць да дабра нажываць, а злодзей пашоў сабе сваею дарогаю" [189, с. 111]. И это понятно: Мужик может пожалеть Злодзея, а Злодзей – Мужика, но им не по пути, ибо принадлежат они к разным мирам, вернее, так: крестьянин принадлежит миру, а разбойник "зависает" на грани миров.

Труд и удача.

Из этого проистекает и в корне различная ориентация Мужика и Злодзея: первый ориентирован на труд, второй – на удачу. В комическом варианте – где разбойник представляет собой несостоявшегося крестьянина (т.е. отбившегося от "мира" деревни человека) – удача не дается ему в руки, а во втором, где разбойник изначально нечист, он чрезвычайно везуч: "весь комплекс поведения разбойника заставлял воспринимать его как связанного с нечистой силой (этому способствовала вера в то, что удачу, везенье, непредвиденное счастье, неуязвимость дает сатана)" [175, с. 229]. Потому все поведение и мир Злодзея противопоставлены по отношению к миру Мужика, живущего на Божьей земле и по Божьим законам, главный из которых – труд.
"Оборотность" разбойничьего мира диктуется перевернутостью мировоззрения и образа жизни Злодзея: его "рабочий день" начинается тогда, когда крестьянская жизнь замирает, его религия – не молчаливая крестьянская молитва, а разбой. На то, что разбой – не просто занятие, но труд и даже своего рода религия, указывает следующее напутствие атамана: "Сонцэ нізко, вечар блізко. Хлопцы, за дзело, пакуль не сцемнело. Час да касцёла нам памаліцца. Заўтра дзеліцца з ранку мы будзем, як грошэй дабудзем" [189, с. 235]. Молитва здесь отождествляется с нападением, костел – с "большой дорогой". Почетное место труда в этой "перевернутой жизни" занимает его антипод – удача. В этом смысле показательно, что везучий разбойник часто становится паном или даже королем, который – в отличие от Царя – не удостаивается симпатий Мужика , т.е. Чужим.

Для чего белорусу Злодзей?

Помимо неудачника-Злодзея, а также Злодзея-Пана, существует и третий вариант развития его судьбы – превращение Злодзея в праведника. Имеется в виду сказочный сюжет о кающемся разбойнике. Иак, герой убил своего отца, предавался кровосмесительной связи с матерью (в сборнике Федеровского – убил обоих родителей), уничтожил множество людей и т.д. Итак, Злодзей, "якога і свет не бачыў" долгие годы предавался самым чудовищным порокам: "ён і краў, і чыніў разбоі, губіў людзей без пакаяння... абарачваўся ваўкалакам, пушчаў маравыя паветры – і не было ліку яго грахоў" [206, с. 371]. Старец назначает ему покаяние – сделать столько добра, чтобы оно перевесило количество сотворенных грехов. Однако эти деяния (помощь страдающим, принятие на себя чужого наказания, строжайший пост и т.д.) безрезультны: страшных грехов не перебороть. И лишь непосредственный поступок ("азвярэў наш грэшнік", говорит сказочник) – убийство – снимает с него вину перед Богом. Дело в том, что убитый "войт" (сельский страшина) измывался над крестьянами. Помимо морально-этического императива (убийство истязателя во благо людей), здесь очевиден еще один мотив: грешника должен уничтожить грешник (зло можно попрать только злом).
Обратим внимание на то, что "войта" убивает не Мужик, а Злодзей – пусть и раскаявшийся, но все же разбойник, резко вычеркнутый из мира людей. Именно он востребован в качестве мстителя. В этом вновь читается мысль об отказе Мужика от участия в кровопролитной борьбе со злом и о том, что зло уничтожает себя само. Об этом лучше всего свидетельствует легенда о крестьянине, над которым безжалостно издевался Пан, и тот решил ему отомстить – "спаліць пана". Однажды он встретил старика, сидящего у костра в лесу (я уже говорила о том, что в роли старца-странника, как правило, выступает либо святой, либо сам Бог). Старик уговорил Мужика одуматься, но ненадолго: не выдержав истязаний, Мужик поджег усадьбу. И тогда Старец показал ему две "живые картины". Справа предстала ему "горніца прывукрасная, пасьцеля – і не відав я зроду, стол гасподьскій прывукрашанный, і на стале напіткі разные. І пцічкі пяюць – заслухацца; і гаспадзін сядзіць за сталом і чай п'ець". А слева увидел он совсем иное, страшное зрелище – горящего в огне человека, который умоляет, чтобы его спасли, но никто не приходит к нему на помощь. Резюме Старца таково: "А я ж табе гаварыў у первых: пацярьпі, гора прымі! От пан сеў за тваім сталом, а ты папав у паньскае пекла" [166, с. 545]. При сравнении этих двух сказок очевидна колоссальная разница в требованиях к Злодзею, чья злая природа не только позволяет, но даже и вынуждает совершать функцию возмездия (можно говорить о культурной востребованности Злодзея в этом смысле), – и к Мужику, который не вправе отвечать злом на зло.
Это в который раз дает основания не согласиться с популярным и в публицистических, и даже в серьезных научных работах мнением о том, что пассивность и фатализм белоруса проистекают из безнадежности. Не из безнадежности, а скорее, из мудрости – из надежды на то, что путь к усовершенствованию мироздания заложен в самом мироздании. И потому роль маргинала (например, Злодзея), вносящего положительные ли или отрицательные изменения, значима не только для сказки, но и для понимания белорусского менталитета. Он – мера "узаконенного беззакония", которая противостоит ценностям крестьянина и потому может сделать то, что Мужику запрещает "грамада" или же он сам запрещает себе, но что сделать – необходимо. Итак, запрет на убийство в белорусском менталитете настолько силен, что даже для справедливого возмездия востребуется не "мужык-беларус", а сторонний исполнитель.

Сочувствие к злу.

Толерантность Мужика по отношению к Злодзею имеет куда более глубокие корни, чем традиционное представление о необходимости зла в структуре мироздания. Еще более важен момент морального самовозвышения крестьянина. Дело не только в том, что Мужик не в пример достойнее Злодзея, но и в том, что Мужик в состоянии подняться над категориями зла и добра, справедливости и несправедливости. Он может пожалеть Злодзея, посочувствовать его неукорененности, неустойчивости его жизни. Потому жалость Мужика к Злодзею в сказке вознаграждается. Здесь мы имеется в виду не только ответная услуга со стороны спасенного разбойника, но – божественная награда.
Так, в сказке "Канакрад" мужик не соглашается на предложение друга магическим методом (перевернув церковную свечку) отомстить Злодзею, укравшему его кобылу. Мотивация такова: во-первых, колдовское воздействие – грех, а во-вторых, извести человека – еще больший грех: "бачыш, ён хоць і канакрад, але ўсё ж чалавек, усё ж Божае стварэнне" [189, с. 203]. Более того, когда загорелся дом конокрада, Мужик, пожалев его детей ("Дзеці – Божые янгелята. Чаго яны будуць пакутаваць за бацькоў?" [там же]), единственный из сельчан побежал в горящую избу спасать их. В итоге огонь от избы конокрада перекинулся на другие хаты, занялась вся деревня, кроме дома человека, который боялся греха. И резюме сказочника прямо обосновывает это божественным вмешательством: "Дак гэто, мабыць,так Бог даў" [там же, с. 204].
1 ... 18 19 20 21 22 23 24 25 ... 44 Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат
Реферат